135 Seoul

«Венесуэла», гласит следующий конверт. Улыбка Сухо в зеркале заднего вида не изменилась, но Сехун видит холодные морщинки у его глаз и клинок, торчащий из нагрудного кармана. В Венесуэле, Сехун почти промахивается мимо своей цели прямо в упор. И это Бэкхен тот, кто хмурит брови, после сомнения в долю секунды, и помогает Сехуну сломать тому человеку шею. В Венесуэле, Сехун теряет и свою зарплату, потому что теряет и пленку. Дождь тяжело стучит по окнам трелью из преисподней, погода, которая погружает все вокруг в безразличие и леность горячей влажности. Улыбка Сухо немного острее за темными поверхностями, сияющими от разбитых стекол. Сехун знает, что его имя уже записано где-то, и оно отмечено чем-то плохим, оно тщательно изучено, оценено и использовано против него в смысле, граничащим с ликвидацией. Быть может, он и зацепился за жизнь, но его хватка ослабевает. Они едут в Токио, пробегая между серийной городской суматохой и извилистыми траекториями, огибая клочки модернизации по соседству со старыми традициями. И в этот раз, когда Сехун упускает свою цель, Кай помогает ему подчистить за собой все концы, но после, он впечатывает его в стену с хриплым шепотом, «Теперь это начинает блять причинять боль, не правда ли?» «О чем ты говоришь?», хрипит Сехун в ответ. Здания в Токио достаточно высокие для того, чтобы пронзать облака, чтобы стремиться к небесам, а токийские клерки – это тихая, бормочущая армия в свободных костюмах, с коллективными кейсами, и говорят они на языке визитных карточек. В Токио, Сехун перестает видеть жар как пар, как шепот ластика на бумажных счетах или как невидимый отблеск дымящегося ствола. Сехун видит жар как жизнь, как водяные круги, которые остаются на подлокотнике кресла от чашки ромашкового чая Лухана, как искорки в его смехе, обернутом в комфорт Сеула. Сехун медленно выходит с пленки 135 типа, и входит на красно-желто-синюю. Он жив. В Токио, D.O напоминает ему, «Кай говорит, что отсюда нет выхода», и Сехун понимает, что он уже одной ногой в могиле. «Я не хочу умирать». Кай наклоняет голову в бок, «Тогда просто продолжай. У тебя нет выбора». *** Сехун летит из Сан-Франциско в Монреаль. Из Парижа в Лондон. С Гавайских островов в Сидней. Из Тайбэя в Нью-Дели. Он покупает 38 Locus Plethore и выжимает педаль газа до упора, он разрывает воздух в клочья на скорости в четыреста километров в час, жизнь размывается перед его глазами, он почти парит, прежде чем раздается оглушительный визг тормозов в сантиметрах от самого края. Мертвая тишина. Мертвый свет на его коже. Большой Каньон смотрит на него в упор, и Сехун смотрит на него в ответ. Слова D.O воплощаются из памяти в реальность. Отсюда нет выхода. Он задумывается о том, чего же он хочет. Вечная жизнь, заключенная в ловушку на сто тридцать пятой, или мимолетное ощущение завершенности, легкое чувство радостной возбужденности, Сеул в цвете. Проблема в том, что он не совсем реален ни на одном из вариантов. Просто изображение, двухмерное существование в мире трехмерных созданий. И он начинает думать, что, быть может, монотонность, которая подойдет всему, примет и его самого. *** Лухан звонит Сехуну, когда находится в Шанхае. Сехун бросает трубку, прежде чем Лухан успевает выговорить «Где ты?», потому что он и сам этого не знает. Ведь никогда не было определенного названия у места, про которое говорят слишком далеко. Лухан звонит ему еще несколько раз. «Как ты?» «Ты жив?» «Ты вернешься?» «Я не собираюсь говорить тебе прощай» Сехун забывает названия городов, и теперь он считает лишь часовые пояса. BNT, CDT, GMT, JST, PDT. А потом, он прекращает считать и их тоже, потому что он всего лишь фотография. Третье лицо, сидящее позади черного пространства на большом экране, которое пытается попасть в фильм, не имея роли. Не принадлежит ничему. А Лухан продолжает звонить. Сехун меняет номер телефона где-то в Стамбуле, а сам телефон выкидывает на мусорной свалке. Кай передает ему коричневый бумажный пакет с двумя оранжевыми флаконами внутри. «Снотворные, обезболивающие, в общем, полезные штуки--- Ну так что, оно больше не болит?» Сехун разбивает зеркало голыми костяшками пальцев. И не чувствует боли. «Полагаю, что так». Он пытается вспомнить, что должно было означать «hace mucho calor», но затем ему просто становится все равно. Мир вокруг него останавливается. Поездка началась и прошла очень быстро, слишком быстро, и может быть он, наконец, достиг того самого слишком далеко. Иногда он прыгает с утеса и врезается в воду под ним. Но Лухана нет, нет смеха, нет ничего. Просто ледяной захват трещинок в его плоти, связок между его костями. Он снова отправляется в Стамбул, идет по своим собственным следам к той свалке, но его телефон уже давным-давно исчез, и он оставляет последние попытки вспомнить голос Лухана. Его последние слова. Плакал ли он, или смеялся, или молчал? Но Сехун не может вспомнить. Просто не может. Есть такие фильмы, которые заканчиваются вот так. Те, которые никогда не доходят до кинотеатров. *** В январе Сехун снова оказывается в Сеуле, притормаживая на своем Koenigsegg CCX, полностью алюминиевом, в гладком блестящем корпусе, с черными холодными панелями. Красавчик, назвал его Кай. Дорогой, прокомментировал D.O, и если не работа убьет тебя, то за нее это сделает твой банк. Сехуну все равно. Сейчас он богат. Мертвый и грязный декадент. Он въезжает в столицу, невидимый, текучий и решительный. Он работает в удвоенном размере, берет сразу по несколько экспозиций. Молодой, отчаянный, дерзкий, он в погоне за чем-то, что не каждый может понять. И он скупает все виды машин, этих игрушечных оболочек, чтобы найти себя, потому что сейчас он находится в той самой точке, когда ты забываешь, какое имя должно быть написано в твоем паспорте, и становишься призраком. Настоящим призраком, живущим в мире, в котором нет ни единой записи о твоем существовании. Сегодня конверт очень легкий. Предположительно, это быстрая работа. «Два выстрела в голову», сказал Сухо, «даже обидно, что так просто». Сехун открывает конверт и просматривает профайл, быстро и невнимательно. И тут его взгляд цепляется за глянцевое фото его жертвы. Большие карие глаза, маленький аккуратный нос, китайское имя, в котором слишком много черт. Частички пыли, парящие в лучах солнечного света и запах старых книг по архитектуре, снова. А еще каменные ступени, поездки на велосипедах, фотоаппараты, и оконные рамы, и кафе, и полароидные фото, и чай, и прыжки в воду, и электричество, гром, молнии, жизнь. Жизнь. Это Лухан. Лухан в Сеуле. Руки Сехуна трясутся, когда он переворачивает страницу и смотрит на имя заказчика, которое написано как 鹿晗, а затем смотрит назад на имя жертвы и снова читает 鹿晗. Лухан убивает Лухана. И Сехун не уверен, смеется он сейчас, или плачет.