135 Seoul

Когда Сехун видит Лухана на скамейке, с его старой расстроенной гитарой, с покрасневшими от холода кончиками пальцев, он думает не о библиотеках и не о прыжках с высоты, а о ночах в октябре и ливневых наводнениях теплоты. Беспрерывная мелкая изморось туманом окутывает плечо Лухана, саундтрек их жизней неуверенно звучит в воздухе. Слишком определенный, чтобы назвать его бесплотным, он просто стесняется человека. Силуэт Лухана расплывчатый, но его музыка разбивает улицу, словно детские воспоминания об алмазных нотах из музыкальных шкатулок, искрящиеся бриллиантами и чистые, как кристаллы. Рука Лухана останавливается. Но музыка продолжает играть, где-то далеко. Он смотрит на Сехуна, взглядом не выжидающим, но терпеливым, не уставшим, а неунывающим. Он здесь уже долгое время, осознает Сехун, настолько долго, что надежда кристаллизировалась на его лице. И Сехун ждет тех привычных наводнений из теплоты, того быстрого нескончаемого потока электричества по венам. И он приходит в виде обжигающего жара, неимоверно тяжелого страха, а так же в виде паники и грохочущей в душе ярости. Его руки слишком слабы, когда он рывком поднимает Лухана вверх, схватившись за его воротник, и бьет его кулаком в челюсть. Но это не столько удар кулаком, сколько шлепок открытой ладонью. И это совсем не удар, а мягкое, скользящее, слишком ласковое прикосновение, со всхлипом, разбивающимся в рваный вздох из-за нехватки воздуха. «Хен», говорит Сехун. Его голос - это сухой шепот. «Сехун», Лухан накрывает ладонь Сехуна своей и прижимает ее тыльной стороной к своей щеке. Его слова такие мягкие, нежные, и печально ошеломленные. «Сехун, я думал, что у тебя будет псевдоним. Но полагаю, что О Сехун это не только убийца, но и тот странный, угловатый парнишка, правда?» «Черт, это смешно, ты... Глупый. Наивный». Лухан хватает руку Сехуна и целует его ладонь, выдыхая смех, «Такой же, как и ты», в ее линии, и может быть, ладонь влажная, как и щеки Сехуна. «Я больше не буду работать», говорит Сехун как будто это мысль, которая была у него в голове уже долгое время, «Я буду жить». *** Сехун сидит на высоком стуле в студии Лухана. В его телефоне два непрочитанных голосовых сообщения, одно от Сухо, и второе – от Кая. До смешного дорогостоящая машина припаркована у дороги недалеко отсюда. Она сияет угрожающим блеском взбитого ветром конца. Машина убийцы. Сехун знает, что время убегает с каждой секундой. Чаша весов склоняется все больше. И перевес далеко не на его стороне. «Успокойся», говорит он, слегка подталкивая сгорбленную фигуру Лухана, «У тебя есть еще целая неделя». Лухан издает уклончивое ворчание и вбивает еще несколько цифр в свой калькулятор, бормоча себе под нос что-то о рамках, обрезах и жертвенных миллиметрах. «Одной недели недостаточно, чтобы сделать достойное шоу из всего этого месива, боже, да когда я успел наделать таких убогих снимков…». Сехун толкает его снова. Лухан оборачивается, уже на пороге того, чтобы огрызнуться, когда Сехун своим поцелуем забирает все раздражение с его губ. Это их первый поцелуй, действительно первый контакт, но Сехун спешит, потому что перевес не на их стороне, время убегает все быстрее, а он не хочет впоследствии убиваться из-за того, что не успел коснуться его губ. Лухан отвечает на поцелуй, спустя некоторое время, после того момента удивления, когда его руки дернулись в привычном ошеломленном жесте. И когда целует Лухан, он своим поцелуем забирает спешку из нервов Сехуна, и возвращает их к медленной, легкой остановке без трения. Сехун прижимает Лухана к его рабочему столу, их ноги соприкасаются, колено упирается между бедер, а Лухан еще сильнее хватается за его волосы. Сехун думает, что они могут оставаться в таком состоянии вечно, переплетенные друг с другом. Их миры сливаются в один, или, быть может, это их один общий мир удваивается, и Сехун запечатлевает этот момент на своей пленке. Затвор ловит солнечные лучи на их лицах. *** За секунду до начала последней недели января Сехун замечает непомерно вычурную машину, ту же самую ярко-красную McLaren, припаркованную у студии Лухана, которая теперь находится в его галерее. И он понимает, что игры кончены, по резкому приливу крови в его венах. Он гладит стального зверя, и что-то вроде металлического песка в воздухе, как соль, сделанная из металлической стружки, впивается в его пальцы. Он находит Лухана в толпе. Это официальное мероприятие. Сехуна увлекает в толпу людей, надевших и тонущих в своих дизайнерских костюмах, прямых спинах и бриллиантовых клатчах. Это масса, живущая в башнях с золотыми колоннами, мраморными фонтанами и историей, пренебрежительно развешанной на стенах, с романтизмом «Крестного отца» и жестокостью «Криминального чтива». И он может сказать, что они хотят дотянуться до того забытого человеческого шума в коллекции Лухана, состоящей из ярких мелочей и бытовых красок. Галька, стекло, ракушки, песок и Сеул во всей своей полноте здесь, и сейчас, и никогда. Шепот человечества, который Лухан вселил в Сехуна своими поцелуями. Он поворачивается к Лухану, чьи глаза сверкают на другом конце помещения, когда он сдергивает занавески с последнего изображения. Это та самая фотография Сехуна, больше чем в жизни, такого наивного и неуклюжего, в коже и металле, мотоциклетный шлем глупо блестит в его руках, и сам он стоит у входа в причудливое кафе. Есть определенно что-то милое в том, как солнце освещает часть его лица, думает Сехун. И предательское тепло бежит по его венам, и он говорит «Hace mucho calor». *** «Новое сообщение. Среда, 23 Января, 22:05. Йо, Покер Фэйс, прекращай думать о том, что ты превзошел человечество и обо всем прочем философичном дерьме, окей? Горячие новости: ты не можешь чувствовать холод, когда ты мертв. Ты не можешь чувствовать и жар тоже. Ты живой, ты был рожден живым. Ага. Окей. На этом все. До скорого». *** Парковочная стоянка покрыта свежим снегом, стеклянным покрывалом холодности, словно широкая белая простынь в ожидании, когда ее запятнают; последняя сцена первой части «Убить Билла» в своем развитии, когда Сехун выходит из галереи. Вокруг Кая вьется дымок благоприятного поведения. Блеск его кожаной куртки как будто располагает к этому. Сехун медленно моргает, забирая его последнее видение этого мира по пикселю в секунду. Так вот как все заканчивается, думает он, вот как вещи приходят к своему завершению. Ни фейерверков, ни грома под ногами, никакого скрежета стекла и метала об асфальт, никакого дыма и треска. Ни визга, ни крика, а лишь глубокая вера, которая стальной нитью пронизывает вены, и все это меньше чем за хрупкую секунду его жизни, меньше, чем за полсекунды. Кай лениво склоняет голову в бок, когда Сехун делает первый шаг на снегу. «Так это твоя идея того, как зайти слишком далеко? И самое быстрое средство передвижения – это пуля в голову?» «Нет», говорит Сехун, «В этом никогда не было необходимости, не нужно заходить слишком далеко. Достаточно сделать лишь первый шаг. Только я, никакого средства передвижения— возможно, ты поймешь это, когда-нибудь». «Ах ты ж снисходительное говно с кирпичом на лице. И почему я все еще не ненавижу твою физиономию?», губы Кая растягиваются в улыбке. Он выглядит таким юным, чуть ли не подростком, в нем есть след того очарованного взгляда, который говорит, что быть может, он сделал свой первый шаг уже давно, просто в другом направлении. А затем, он нажимает на курок. Сехун непроизвольно моргает от вспышки из дула пистолета, он любуется звездами, когда падает на спину. Казалось, они никогда прежде не светили так сильно, так красиво. Снег очень холодный, это холод, который кусает кожу, но Сехун чувствует тепло. Тепло, которое он никогда прежде не чувствовал. Он думает о Лухане. Говорят, что в последние пятнадцать секунд жизни человек переживает все заново, с самого начала, поэтому Сехун закрывает свои глаза в тихом ожидании, когда он встретит Лухана снова, в какой-нибудь сеульской библиотеке. И может быть, в этот раз, прежде чем он пройдет мимо, прежде чем он выпрыгнет из окна, он остановится на самую кратчайшую из секунд, чтобы чуть продлить прикосновение, или для еще одного взгляда, да для чего угодно. Черт возьми, это действительно больно.