Seesaw

      Чёрный мерседес направлялся к высоким, утонченным серебряной выплавкой воротам, за пределами которых возвышался величественный особняк. Ещё издали аристократические шпили тянулись в пучину небосвода, придавая построенному из чёрного кирпича зданию какой-то старый и величественный вид.       Хосок, проезжая по широкой аллее, открыл окно и прикрыл глаза, чтобы слышать, как мягко трётся резина о тонко обработанную мелкую насыпь камней, и чувствовать то, как его сердце больше не замирает от запаха рассыпанных вдоль узорчатой дороги ультрамариновых гортензий и нежных пионов.       Приказав остановиться чуть поодаль от металлической ограды, он выбрался из автомобиля, отряхивая полы фирменного блейзера, и, поправив солнцезащитные очки, уверенно оглядел сквозь тёмные стёкла представшую перед его взором местность, которая так и осталась лишь куском искусственно взращенных участков земли в пригороде Кореи.       Но так казалось только сквозь его очки. Возможно, если бы другой стоял на этом же месте, в эту самую минуту он бы увидел что-то большее, чем просто землю, и был бы увлечён рассматриванием не куска металла перед ним, как Хосок, а дивным и восхитительным пейзажем. Но здесь нет никого, кроме Хоупа, и ему нет никакого дела до того, что бы увидели здесь другие, потому что он видит только отчаянное предупреждение в каждой тонкой ветвистой линии ворот. Видит его и твёрдо направляется ко входу.       Двери автоматически разъехались, и Чон перешагнул порог, размеренно разглядывая огромную территорию особняка, усыпанную всё теми же кустами ультрамариновых гортензий и кремовых пионов, которые были исключительно последними засажены матерью.       Хоть в этом доме уже давно никто не живёт и всё то, что осталось от клана Чон, покинуло это место, мужчина даже из Америки постоянно следил, чтобы за поместьем ухаживали и поддерживали его фасады в богемном, первозданном виде. И пока то, что успел увидеть в живую, и то, что видел в ежемесячных докладах, сходится, а это значит, что рабочие и горничные работали исправно и наказания получать не будут. Пока что.        Уже десять лет здесь так тихо, только прислуга перебежками из комнаты в комнату оставляет еле различимые шорохи, будто бы тени, скользящие в серых и одиноких лабиринтах коридоров. В этом величественном и забытом собственной семьёй особняке всё ещё живут воспоминания, которые он, Чон Хосок, запер в этих стенах, чтобы они, пока не будет готов их выпустить, не потревожили его.       Пока хозяин фамильного особняка с ностальгией бродил по аккуратным дорожкам и витиеватым тропам, он снова увидел то, что в детстве вызывало неописуемый восторг и с тем же холодный ужас: прекрасные белоснежные каллы начали заменять густые и великодушные гортензии, распространяясь с невиданной широтой по территории вблизи оранжереи. Семена этих цветов отец подарил матери в день рождения наследника клана, Чон Хосока, и, в последствии, ими были украшены сады. Он так и не знает смысл этого подарка, но уверен, что всё делалось не просто так. Эти цветы, как их семья тогда, имели пленительный аромат и неповинный вид, на самом деле, являясь одним из самых ядовитых и токсичных представителей флоры, отравляющих всё живое и действительно неповинное.       Что сказать? Их семья великолепно вписалась в этот пустырь.       «Красноречивый подарок, отец», — сорвал подаренный ему при рождении цветок и глубоко вдохнул сладкий аромат. Чувства Хосока, будто бы эти растения, так же завянут в этом покинутом Богом саду.       Славная в былые времена оранжерея потеряла свой виртуозный вид; массивные окна были потресканы и исцарапаны ветвями старых деревьев, искусно вырезанные бегонии на тёмном и гладком дереве были испорчены временем, а коллекция различных по своему виду и запаху цветов примята и потеряна в густой траве. Об этой части особняка давненько не вспоминали, лишь время от времени поливали цветы и прибирались после сильных ветров, пришедших со стороны океана, потому что сам господин приказал не посещать это место, ведь кто бы там не работал, цветы не будут распускаться точно так, как от одного взмаха руки его матери.       Но сейчас, спустя столько пережитых лет, Хосок дал указание восстановить былое великолепие, ведь без этого сада и оранжереи его воспоминания будут не полными. Без этого места нельзя сжечь все мосты, которые безжалостно тянут его в холодную воду.       Приблизившись к толпе разом поклонившихся работников брюнет обратился к грузному мужчине, не так давно посетившему офис компании:       — Как вы, мистер Ё? Вам лучше? — Мужчина вздрогнул от обманчиво-ласкового тона и хитро прищуренных глаз, поприветствовал начальника и быстро кивнул. — Теперь вы готовы начать работать так, как мы обсуждали?       — Да, мистер Чон. Моя бригада ждёт только вашего указания, чтобы заняться работой. — Баритон мужчины срывался на октаву выше. — Наш квалифицированный мастер по садоводству уже подготовил всё необходимое для реставрации.       — Неплохо. Покончим с вежливостью. Можете приступать к работе, а я поговорю с вашим специалистом.       Процесс реставрации сада, по словам мастера, займёт около двух недель, если делать всё достаточно быстро и, конечно, качественно. Через пару часов они собираются обвести защитной лентой местность, чтобы отметить уцелевшие и испорченные растения. Этого времени было достаточно для старшего господина. Раздав последние указания, он добавил, что, если ему не понравится хоть что-то в их работе, он всех не только лишит зарплаты, но и возможности дышать. Рабочие, конечно же, приняли такую фразу за шутку, но вот бизнесмен далеко не шутил, когда похлопал по плечу бригадира Ё.       Чтобы не терять ни секунды, без особого промедления мужчина направился по хорошо знакомому пути из выложенной белым гранитом дорожке. Увлеченный цветком в своих руках и не заметил, как оказался перед парадными дверьми здания. Только наткнувшись на преграду в виде бортиков лестницы, он, бережно переступая через ступеньки, поднялся на самый центр крыльца и ступил лакированными туфлями на зеркально отполированный пол. Сжатая ладонь замерла, потянувшись к элегантной ручке, но затем толкнула массивную деревянную дверь, и владелец решительно вошёл в пустынный, огромный и холодный холл.       Внутри было темно, и этот холл отдавался мерзким скрипом на дне его сердца, не вызывая ничего, кроме напущенной скуки, пока первым делом в глаза ему не бросился огромный семейный портрет, возвышавшийся над потухшим серым камином. С фото на него смотрели четверо некогда счастливых людей: глава семейства, хозяйка поместья, старший наследник, который держал за руку младшего.       — Здравствуй, мам, здравствуй, пап… Я дома, — пронеслось эхом по потревоженному появлением нового человека помещению.       В другие деньки во всех комнатах убаюкивающе пылали светильники, пробивались сквозь толстые портьеры лучи солнца и раздавался аккуратный цокот башмачков прислуги вперемешку с размеренными голосами родителей. Однако так было раньше. В последние годы, когда мать ещё присутствовала в их жизни, в свои лучшие дни отец угрожал уничтожить эту ужасную для него картину, не трогая её. Она почему-то доставляла ему неимоверную боль и была точно бельмо на глазу. За этими угрозами следовали громкие споры за закрытыми дверями кабинета, которые увеличивали разлад и пропасть непонимания в их и без того подорванной семье. Но когда мама покинула их, он, в ярости бросив попавший под руку бокал точно в стену, промахнулся и попал прямиком в мягкий холст, испортив тонкую технику автора и исказив лицо своей горячо любимой жены и себя.       Годы шли мимо, а Хосок всё ещё помнит, как стоял за тем шкафом совсем глупым ребёнком и наблюдал то, как один из его родителей теряет свою человечность, ничего не предпринимая, чтобы остановиться. Он хорошо помнит, как закладывало его уши от крика отца и как тряслись руки того, когда он приказал снять картину со стены и убрать подальше от любого внимательного взгляда.       Конец предложения и куда отец велел поместить портрет, он не расслышал, но совсем мальчишкой потом ещё долго искал, куда же унесли картину, пока к нему не подкрались более серьёзные проблемы и даже эта значащая вещь не пропала в глубине его сознания.       Проходили годы и Хоуп уже понимал, что господин Чон намеренно бросил стекло именно туда, потому что по-другому бы не смог перейти Рубикон между ним и его семьёй.       После трагической и загадочной смерти отца штат прислуги при внеплановой проверке и обыске нанятыми детективами нашли потерянную и восстановленную картину в спальне отца, за тайной дверцей в стене, и тут сам Новый Господин, прознав о находке, приказал вернуть её на изначально предназначенное место, таким действием показывая смену положения в этом доме.       От большого и изящного дивана до объёмных и классических книжных полок. От тонких ножек рояля и позолоченных люстр до подаренного спонсорами ковра из вискозы. От виртуозных рисунков на винтажных дорогих обоях до современной и новейшей аппаратуры. Вот что видит здесь Хосок. Точнее, видит смесь белого и чёрного, которые вдохнули сюда родители, а потом оставили лишь серое. Щеку обжигает горячим воздухом, а под сердцем разливается фантомная боль.       Не останавливаясь лишь на одной, хоть и самой полной диковинными украшениями и разнообразными деталями, жизни гостиной, владелец двинулся к перилам лестницы, рассматривая различные кадры, которые были помещены в рамки и висели на стенах, затем, присмотревшись к каждому, поднял голову, пересчитывая, словно в детстве, пролёты. Стук каблуков отдавался эхом в ушах, когда Чон прошёл в их общую с братом комнату. На самом деле комната была у каждого отдельная, но он назвал её общей лишь в последние годы пребывания в «родном» жилище, где им приходилось прятаться и, если повезёт, по возможности засыпать, но Чон Хосок не мог спать спокойно, оставляя спину маленького брата открытой.       Одни в большой комнате разделяли вкус страха на двоих.       Отец врывался в дом, пошатывался, шумно дышал, оставляя в воздухе кисловатый запах алкоголя, много шумел, завывал проклятья, и только в самой дальней комнате самого тёмного коридора этого старого места они могли чувствовать себя в относительной безопасности от этих грозных взглядов и пустых упрёков.       Смышлёному тринадцатилетнему мальчику и не надо многое знать, чтобы понимать, что безопасно было нигде.       Открыв дверь и пройдя вглубь комнаты, Хоби ласково улыбнулся. Не специально, мимолетно, без раздумий. В их с Чонгуком спальне всё оставалось на своих местах, ведь когда они переезжали, даже некоторые вещи не стали забирать, а просто бросили всё, что могло их задержать. В тот день тут не было ничего важного, что могло бы помочь им там, в огромном мире.       Отсалютовав своему отражению в зеркале, Чон подошёл к кровати и осторожно взял маленького плюшевого кролика, долго всматривался в его игрушечные глаза, а затем прижал к себе, погладил макушку и вернул обратно. Этот кролик был подарен им младшему, когда ушла их мама, тогда он продал свою дорогую видеоигру за центы, чтобы купить эту имитацию животного ребёнку, за которым она поручила следить. И он не придумал ничего лучшего как старший брат и просто отдал Чонгуку игрушку, так похожую на него.       Чонгук всегда много плакал: его нос был полон соплей, а глаза — непролитых слёз. Он имел присущую любому ребёнку капризность, но уже привитую старшими вежливость и доброту к другим. Гуки мало говорил после того, как она ушла. С отцом не получалось даже набрать воздуха в легкие, чтобы произнести хоть что-то. Наверное, он был последним человеком, с которым малыш не мог поладить.       Их благородный и такой величественный отец ушёл в себя, оставался допоздна на странных ночных встречах, выпивал от заката и так до самого рассвета, к тому же в те самые отвратные деньки не имел никакого дела до своего маленького сына. Сам Хосок не мог постоянно находиться с братом из-за постоянного обучения, репетиторов и щепетильной занятости, которую ему прибавляли постоянные упрёки отца по поводу его внешнего вида, манер, осанки и уровня знаний, поэтому он принёс брату мягкого друга, компенсируя своё отсутствие и давая хоть какую-то надежду и маленькую защиту от постороннего мира, пообещав, что тот будет с ним тогда, когда его самого рядом не окажется. Гук с того дня не расставался с мягким другом.       Вернувшись в реальность, брюнет в несколько шагов покинул комнату и плотно закрыл дверь за собой. Направляясь в другую спальню, находившуюся в конце мраморного и оттесненного белой плитой коридора, по спине парня пробежал знакомый холодок.       Чон Хосок никого и ничего не боится в своей жизни. Кроме тени маленького мальчика с ласковым именем Хоби, который бегает в стенах этих коридоров, скрываясь от чего-то или от кого-то. У него нет надежды, он не помнит, что такое любовь и искренность, но знает, что такое злость, и поэтому отпечатал на обратной стороне век сто и один способ, который может вынудить холодеть кровь в жилах маленького мальчика. Что, может, даже для него, Хосока, и страшнее, чем дуло у виска.       Чон Хосок остерегается своих воспоминаний и того, что произошло десять лет назад за дверью левого крыла, самой крайней у окна от лестницы комнаты.       Чем шире был шаг, тем громче нарастал стук в висках, тело напряжённо подбиралось. Еле притрагиваясь к вишнёвому дереву, мужчина толкнул дверь вперёд, сразу же отступая от холодного уличного воздуха, ударившего ему в лицо. Вальяжно перешагнул порог и столкнулся глазами со знакомыми до боли предметами, часами изучаемыми в юности: индийскими и египетскими статуэтками, известными картинами, огромными во весь рост часами вблизи небольших шкафов, письменным столом, отделанным красным дубом, за которым со сложенными в замок пальцами сидел отец, надменно и претензионно обучая старшего сына.       Это было ложно и совсем неправильно, что глаза натыкались на невидимые никому разводы пальцев на стенах. Слух полностью сконцентрировался на громком смехе, отраженном хрустальными витринами с бокалами, во рту появился привкус крови, а воздух пропах жгучей смесью туалетной воды и горючего алкоголя.       Вот так, медленно перебираясь сквозь мутные видения, существующие только в его голове, Хосок добрался до триумфальной тумбы, где покоилась ваза с прахом его отца, а рядом и фото, обтянутое в углу аспидной лентой, на которой мужчина улыбался такой же яркой и солнечной улыбкой, какой дано улыбаться по сей день и ему, Чон Хосоку.       Пренеприятная и досадливая правда, но Хосок был больше похож на отца; к личному огорчению или к всеобщему восхищению, Чонгук же был вылитая копия матери. И ведь не только внешностью старший имел сходство с мужчиной на фото, но и характером, привычками, походкой, а повзрослев, ещё и держаться в обществе стал как господин Чон. Он похож на Чон Чанбина, но им, к большой радости, не являлся. Единственным значимым их различием было только то, что за семью Хосок готов убить любого и полечь костями рядом, если так будет нужно, но такого «глупого и жалкого» шага отец бы никогда не сделал.       В этом и была его последняя ошибка. Покусившись на самое ценное, что могло бы быть в его жизни, он сам обесценил собственную важность в этом мире.       Тот день, когда ушла мама, Хосок не забудет никогда. Ему было тогда тринадцать лет, не совсем ребёнок, но и маловат для подростка, в их семье к тому времени уже появились небольшие разлады, всё казалось не таким плохим. Утешая себя, юный господин каждый день повторял себе, что бывает и хуже. Но был не прав. Не бывает.       Его мать, красавица, занималась модельным бизнесом, безумно известная на своей родине в Соединённых Штатах и набирающая популярность в Южной Корее, рекламируя на глобальных показах одежду многих брендовых и не очень фирм.       Имя Чхве Наён знали, оно было везде и всюду. Каждый жаждал её внимания, чтобы погреться в лучах новой звезды. Она притягивала к себе слишком много мужчин, которые долго добивались её, но она оставалась непреклонна. Пока однажды во время своей официальной встречи с репортерами не дала интервью о шокирующей и чувственной любви с малоизвестным мастером ювелирных изделий Чон Чанбином, который в те года её расцвета только поднимал свой бизнес, но уже глубоко поразил богатую, умную и опытную не по годам девушку своим умением найти общий язык с каждым, пробил всю её оборону живым остроумием, уверенными и дипломатически интересными мыслями, а так же серьёзными по отношению к ней намерениями.       Лучезарная улыбка, густая копна чёрных волос, атлетическое телосложение, маленькие морщинки от постоянного смеха у уголков глаз и проникновенный взгляд из-под завивающихся ресниц. Чон Чанбин был привлекателен и умел правильно преподнести себя людям, уже тогда имея манеру чёрной лошадки.       Так быстро и спонтанно, не так, как привыкли двое амбициозных людей, так было по крайней мере по отдельности, вместе же они были всего лишь глупыми влюблёнными. И через год отношений они обручились, сыграв элитную свадьбу на родине невесты; ещё через год у них родился прекрасный малыш, которого они вместе назвали «Хосок», что означало «имя, которое разнесётся по стране». Они желали только лучшей жизни плоду их совместной любви, вскоре понимая, что значение этого имени действительно совпадало с действиями маленького наследника, потому что мальчик рос и бесконечно радовал родителей своей любознательностью и стремлением к большим знаниям, чем нужно для незрелого ума.       Наён была идеальна, казалась такой яркой и сильной женщиной. Она сумела сохранить фигуру после тяжёлых родов, хотя уже не так часто, как несколько лет назад, но с той же страстной самоотдачей продолжила принимать участие в модных показах, вопреки немому укору мужа. Ставший теперь семейным бизнес Чанбина только шёл в гору, и, когда Хосоку было пять лет, на свет появился ещё один член их небольшой и счастливой семьи. Его братик, которого старший ребёнок сильно возлюбил с того момента, как увидел крошечным комком на руках у матери, прячась за длинные ноги отца, который повернул к нему голову и мягко улыбнулся, подталкивая к крошечному созданию, которое напоминало своими антрацитовыми глазами маму. Этот трогательный «комок» взглянул на него с каким-то щемящим спокойствием, а затем, скривившись и надув губы, громко закричал. Он полюбил его так же сильно, как любил и своих родителей. Когда-то.       Младший получил имя Чонгук, что означало «сокровище»**. Это имя дала ему мама, потому что точно знала, что он её самое большое сокровище. Малыш был самым главным сокровищем не только сентиментальной и прекрасной мамы, но и всей этой семьи. Ребёнком Гуки хорошо рос и развивался, цепляясь за всё интересное и доступное, чтобы получить похвалу самой любимой женщины, капризничал реже, чем другие дети его возраста, и с годами у него получалось всё, за что бы он не брался.       Это «пока» казалось чем-то обыденным, но это пока, позже Хосоку пришлось понять то, что тот мир, в котором он когда-то рос, было красивым «до», а потом пришло уродливое «после».       Хоби вернулся со школы совсем рано и был дома намного раньше, чтобы провести больше времени с Чонгуком, и как всегда, пройдя на кухню, он ждал, что найдёт какую-нибудь вкусную выпечку, приготовленную заботливой и умелой мамой, но на кухне оказалось совсем пусто. «Ну, значит, мама ещё на работе», — подумал он про себя и, выйдя из кухни, побежал наверх к брату, которого уже должен был привести со школы Бэир — личный охранник их семьи.       Но, открыв дверь в комнату Гуки, мальчик замер, потому что в комнате младшего не было, а его присутствием здесь и не веяло. Сплошная тишина и лишь сбитое дыхание Хосока. Это всё было странно и как-то вызывало тревогу. Тогда он забежал в свою комнату и, кинув рюкзак в дальний угол, поставил выключенный телефон на зарядку, чтобы позвонить маме и узнать, в чём дело. Но не успел телефон загрузиться, как мальчишка услышал, что внизу хлопнула входная дверь, и он, быстро поднявшись с кровати, рванул вниз, перепрыгивая через ступеньки.       И по сей день он думает, что увидел тогда лишнее, ведь по плану он должен был оставаться в школе.       Около входных дверей стояла мама и плакала так сильно, что, обнимая невысокого Чонгуки, давила того в своих объятьях. Видимо, она успела забрать мальчика из школы раньше, чем сделал это Бэир. Хосок ощущал себя вором и чувствовал вину, подкрадываясь и неловко оступаясь на красном персидском ковре в коридоре, когда мама испуганно вздрогнула всем телом, и тогда он намеренно громко позвал брата по имени, чтобы увидеть, как плечи Наён расслабились, и он, проведя по чёрным как смоль волосам, еле слышно поинтересовался:       — Мамочка, что с тобой? Почему ты плачешь, тебе больно? Что-то с Чонгуки? — бросил обеспокоенный взгляд исподлобья на брата, но на щеках того блестел здоровый розовый румянец. Слава Богу он был в порядке, однако смотрел как-то потеряно, словно тоже не понимал, что тут происходит. Самому Хо было интересно знать, что творится и почему такая тревожная атмосфера.       Наён ничего не ответила и подозвала пальцем старшего ребёнка поближе, прижала их обоих к себе и, сдерживая горькие слёзы, начала тихонько всхлипывать, размазывая по точёному лицу угольную тушь, крепко удерживая непонимающих детей, ничего толком не объясняя, вздрагивая и цепляясь за детские плечи каждый раз, когда слышит шорохи со стороны улицы, как будто их сейчас отнимут, заберут и они больше не увидятся. Хотя в этом и было некое предзнаменование, некая правда, но детям, которые всего лишь школьники, хоть и хорошо обеспеченные деньгами, ничего не оставалось кроме того, как не менее яро обнимать её в ответ, показывая свои чувства в силу возраста и характера по-разному; глотать слёзы старшему и реветь в голос младшему от стоящей смертельной печали самой родной и любимой женщины.       Сзади открылась дверь и зашёл главный телохранитель Наён.       — Госпожа, Вам пора, времени осталось мало, скоро вернётся господин Чон.       Женщина подняла на него покрасневшие блестящие глаза и упрямо взглянула с каким-то потаённым страхом, заправляя свои вороновые длинные волосы за ухо, чтобы они не лезли в глаза, цепляясь прямыми прядями за крошечный розовый жемчуг в мочке уха, таким способом что-то быстро обдумывая в своей голове. В конце концов найдя ответ, она угрюмо отвернулась от охранника и попросила пару минут, чтобы попрощаться с сыновьями. Мужчина понимающе кивнул и вышел во двор.       — Мамочка, ты куда-то уезжаешь по работе? Когда ты вернёшься? А как же я буду без твоих рисовых пирожков? — закидывал вопросами женщину совершенно ничего не понимающий Чонгук. — Ты обещала отвести меня в парк аттракционов, помнишь?       — Чонгук и я хотим сказать, почему ты уезжаешь куда-то так… неожиданно? — Хосок выступил вперёд, подбирая правильные слова и хмурясь.       Мать взяла сначала за руку Чонгука, а затем и Хосока, нежно обхватывая их ладони своей, пристально рассматривая россыпь родинок на лице младшего и утопая в ясном свете глаз своего старшего ребёнка.       — Простите меня, мои дорогие мальчики, мама не справилась и уедет по работе, но неизвестно, как долго это продлится. Может, месяц, может, два, возможно, год. Просто знайте, что мама любит вас, любит всем своим сердцем. И прошу, не верьте тому, что будет говорить отец… Чтобы это не было. — Опечаленная женщина прикрыла ладонью рот, зажмуриваясь от нахлынувших чувств.       Чонгук сразу же всхлипнул, то ли от слов Наён, то ли от серьёзного лица брата или же от всего вместе. Не важно. Важно то, что по его щекам снова покатились слёзы. Женщина снова прижала маленького ребёнка к себе и успокаивающе прошептала:       — Не плачь мой маленький крольчонок, ты же у меня сильный и взрослый мужчина. Бог видит, как я хотела бы взять тебя с собой, но это не возможно: твой папа сразу найдёт тебя и меня, и тогда будет очень сильно ругаться. Но послушай, ты не будешь один, веришь мне? — Мать смотрела на грустного ребёнка, который слегка кивнул, прелестно потирая глазки ладонью и успокаивающе вдыхая запах волос Наён. — Я оставляю тебя с твоей защитой и опорой, с моей надеждой. — Модель посмотрела на старшего ребёнка. — Всегда слушайся старшего братика и знай, что дороже Хосока у тебя нет и не будет никого. А ты, Хосок, — Наён взглянула на старшего более осознанно, чем на младшего, скажем так, более холодно и оценивающе, но с той же искрой любви на дне глаз, — береги Чонгука… Береги, как самое ценное, что у тебя есть и будет в жизни. Он последнее, что осталось ценное у меня, и ты единственный, кому я могу доверять, ведь ты тоже моя ценность.       — Мама…       — Я так люблю вас.       Хосок, увидев протянутые и дрожащие руки матери, неосознанно отшатнулся от неё, испуганно взирая на тёмные круги, которых никогда не было на вечно безупречной коже, и что-то действительно напрягло всё его тело. Ведь это не просто работа, глубже… Но он быстро изменился в лице и только утвердительно кивнул, хорошо запомнив слова и потерянное выражение лица матери на всю оставшуюся жизнь.       Наступившую было идиллию разрушил охранник, резко ворвавшийся в прихожую, судорожно изучающий обстановку через микрофон наушников. Отыскав модель на том же месте, он схватил рядом лежащий чемодан и прикрикнул:       — Госпожа Чон! Быстрее! Времени осталось мало! Уходим сейчас же.       Модель в последний раз обняла мальчишек и, окинув особняк тяжёлым взглядом, покинула этот тёмный дом, и напуганных детей тоже… покинула.       Семья самое ценное, да, мамочка?       В тот же вечер, когда отец узнал про побег матери, он был в бешенстве. Ещё никогда так открыто не было слышно из кабинета звон разливающегося алкоголя, не стоял такой зловонный запах, не сотрясались стены от брошенных в них предметов, не рвались дорогие обои и не ломались резные стулья.       И тот портрет в гостиной пропал так же быстро, так же не ясно, как и их мать.       Чонгук каждый день ждал, когда вернётся мама, впервые так открыто капризничал, как может только раздосадованный ребёнок, безудержно скучая по кому-то, а Хоуп… А что Хоуп? Он становился всё старше, вырастая гордым и цепким парнем, лучше понимающим тонкую натуру людей, осознающий ценность денег и семьи, подмечая многое для себя, впитывая правильное и неправильное. А ещё он знал, что мама больше не вернётся. Как и папа.       Спустя год непонимания их жизнь превратилась в сущий ад; отец был рядом, существовал, но не жил. Когда он возвращался, то сразу кидался искать Чонгука. В пьяном угаре он видел в нём свою жену; не своего сына, а женщину, которая бросила его, которая делала больно ему лишь одним своим видом, девушку, которая пропала, будто бы никогда и не было Чон Наён. И когда их младший ребёнок подрос, он стал живой мужской версией своей матери, копией безумной любви всей жизни Чанбина. Но видеть его он не хотел, а того, что он действительно хотел, — это чтобы он исчез, как и его блядская мать.       Он был рядом. Хоби всегда спасал брата. Всегда. Бывали ночи, когда они прятались в холодном и опустошённом винном подвале, тесно прижимаясь друг к другу, либо на чердаке или в чулане, везде и где угодно, делая перебежками уроки и надёжно присутствуя в жизни друг друга, лишь бы отец их не нашёл. Зачастую младший мирно спал на плече брата, а старший, охраняя его сон, изучал данные отцовскими репетиторами задания, чтобы не уснуть и не перестать прислушиваться к тишине за дверью, потому что оставить Гука одного уже не мог.       Спустя ещё год отец перестал таким странным способом горевать и началась новая стадия отчаяния: он начал таскать в дом разномастных шлюх и трахаться с ними сутки напролёт. Хосок лишь мог закатывать глаза и зажимать руками уши Чонгука или надевать на того наушники, пока они лежат в своей общей комнате, чтобы младший не слышал этих блядских стонов, ведь выйти они не могли, находясь под круглым наблюдением. Юноша проклинал отца, его «лекарство» и люто ненавидел эти чёртовы дни и жизнь дерьмового «после».       На третий год без матери всё стало не то чтобы хуже, всё пошло по пизде. У Чанбина совсем поехала крыша. Бизнес тонул, деньги испарялись с неимоверной скоростью, а он всё больше пропадал на улицах города и проигрывал последние жалкие бумажки и остатки своей гордости, пока однажды пятничным вечером ювелир не пришёл домой счастливый и трезвый, чтобы сообщить детям, что он открыл свою новую денежную жилу — ночной клуб. Нет, всё казалось законно и приемлемо, это был неплохой бизнес с хорошей подачей.       Отец светился от счастья. Казалось, будто бы ему стало легче и он снова может начать «жить», но внешний вид его говорил о жуткой и тяжёлой болезни, хотя это так и осталось скрыто в дальнейшем. Лишь чистые подозрения и серые воспоминания. Тогда он собрал своих детей вместе в злосчастной гостиной.       — Вы только посмотрите, какие вы уже большие! Ты так вытянулся Хосок, хотя кажется, что совсем недавно ещё бегал вокруг моих ног, а теперь такой большой парень… моя кровь течёт в тебе. — Измученное мерзкими буднями лицо Чанбина озарила позабытая, померкнувшая от сильных отрицательных чувств, та самая улыбка, которой он когда-то сумел покорить Наён, но это было тогда, в «до», в «после» же он смотрит лишь на своего старшего сына и ласково, чуть потеряно разглядывая, улыбается ему, не смотря на настороженность последнего. — Ты моя единственная гордость, моё наследие, и я хочу вырастить тебя хорошей заменой для нашего дела, заменой меня, кровь от крови, дитя. Будь готов начинать занятия лично со мной, мой мальчик, пора вырасти настоящим мужчиной. Ты меня понимаешь, ты считал уже?       Парень глубоко вздохнул и недовольно сжал ладони в кулаки от слов взрослого, чувствуя наступающий шторм после мелкого затишья.       — Да, считал. Как скажите, отец.       Чонгук вышел вперёд и посмотрел на отца, склонив голову и рассматривая вблизи, пока он был подозрительно нейтрален.       — А ты… Ты другой, ты не похож на меня, ты похож на неё… — задумчиво пробормотал ювелир, взглянув на мальчишку.       Чонгук мягко обронил, подбирая слова:       — Спасибо, отец… Я думаю, вы устали, вам, наверное, стоит пойти поспать.       — Так и поступлю, спасибо, Наён.       Сейчас этот момент кажется взрослому Хосоку переломным, когда стоило звонить во все колокола, но он не мог.       Может, эта жила и была вначале хорошей инвестицией, но что-то явно в планах Чона пошло не так, потому что это место стало пожирать его даже больше, чем дорогие шлюхи, эксклюзивные костюмы и выпивка в одном флаконе.       Быстро прошла эйфория господина Чона. Он начал принимать тяжёлые наркотики, и это уже не казалось ни взрослому Хосоку, ни такому взрослому Чонгуку лишь иллюзией. Просто в один день отец снова продолжил приводить домой эскорт совсем юных девушек и, к ужасу старшего ребёнка, молодых мальчиков.       Вспоминать ли о том, как все действия отца Хоби видел, молчаливо стоя за его спиной?       Как и обещал Чон Чанбин своему сыну, он стал вводить его в курс дела, начиная с обучения того манерам, пользованием популярности у женщин и базовым умением использовать любой вид оружия, безжалостно наблюдая над суровым обучением с профессионалами. Надо сказать, если Хосок отказывался первое время следовать его правилам, то тогда Чанбин, зная его слабое место, не размениваясь на мелочи, сразу бросался в комнату к младшему брату, а когда парень тут же бросался за ним, охрана отца удерживала его, и он видел, как мужчина, которой был его родителем только в своём поплывшем сознании, ударил своего младшего ребёнка просто за то, что его брат смел ослушаться его воли.       И тогда Хосок понял по взгляду мужчины, что жестокость, которую он только что увидел, была лишь началом его тяжёлой жизни.       Хоуп не имел право ни на ошибку, ни на личное мнение. В свои-то шестнадцать он был лишь послушной куклой в руках своего нестабильного родителя.       Бизнесмен водил парня по различным подпольным заведениям, открывал двери в лучшие бордели и казино, показывал самые грязные места городской элиты. Учил его дышать этим воздухом, укреплять свои связи и позиции в криминальном мире, с самого начала быть вхожим в это общество, потому что так больше шансов, что он вытянет Чона старшего на более важное место в мире, раз он сам этого не смог. Хоуп был амбициозен, внимателен, с цепкой хваткой и влиятельными акциями за плечами. Он хорошо вписывался благодаря усилиям папаши в нижний мир ночного блаженства.       Для своих-то шестнадцати он познал слишком много порока и ужасных, отвратительных сцен, потому что его отец связался с настоящими американскими кланами, им он задолжал всё, чтобы взять управление одним из мелких предприятий на себя, но справиться не мог, поэтому возложил все свои карты на него, мальчишку. Но Хо был смышленым мальчиком и впитывал всё как губка, доходя до того, что по виду и по запаху мог определить, какой белый порошок поднимает выше небес, а какой швыряет в самое пекло.       Отцу было не плевать на то, что он принимает, это он сразу дал понять, обозначив ему его место.       — Ты. Вы заставляли меня принимать наркотики до звона в голове и теперь говорите, что я не должен этого делать? Вы самолично засыпали мне в рот какую-то химическую дрянь, после которой у меня начался припадок и я был в реанимации. А сейчас, когда я сам этого хочу, нельзя?       — Ты можешь сколько пожелаешь трахаться, пить, курить. Но не принимать свой товар,. Всё что угодно, но не наркотики. В разовых и редких количествах, но не просто так огромной дозой по венам. Ты подготавливаешь и подбираешь товар, а не нюхаешь его. Дилер зависимый от героина — мёртвый дилер. Ты меня понял, или мне объяснить так, чтобы ты это запомнил? Начинай считать, — Мужчина ткнул рукой в грудь парня и кивнул на свой телефон, где, Хо знал, на быстром вызове стоял номер нанятых для слежки за Гуком людей.       — Нет, я понял… — мужчина выжидающе смотрел на него, —… отец.       — Вот это мой мальчик. А теперь вернёмся к дамам и джентльменам.       И вот эти слова Чон Хосок принял для себя как четвёртое правило, поставив после семьи, власти и денег.       Год спустя выяснилось, что у Чон Чанбина были припадки от принятых лекарств, которые использовались при головной боли вместе с алкоголем. Мужчина стал видеть какие-то тени, слышать странные голоса, и они вернулись к тому, что в Чонгуке он стал снова лицезреть мать. Всё это доходило до ужасающих преследования, маний и зависимостей от нахождения рядом с младшим сыном.       Хо каждый день после школы отправлялся домой, лишь задерживаясь при срочных поручениях глав своих будущих союзников, с которыми он уже успел повязаться, разыскивая всё новые возможности для будущего уже в свои семнадцать, с прошлого года перевариваясь в различных мелких и малоизвестных кругах. Не предполагая, как так вышло в этот раз, но Хоуп задержался в школе, и весь путь к его дому он испытывал липкое чувство страха за что-то неопределённое.       Перед воротами замер. В гостиной горел свет, и он, не мешкая, пробежал по аллее, запрыгнул на ступень и увидел в окне тень того, как отец тащит за капюшон ветровки его брата.       Хо разу же кинулся к двери и, в два шага оказавшись внутри, подлетел к отцу, хватая рукой кофту, и просил отпустить парня. Отец не отпустил, и тогда старший, прикрикнув на Чонгука, чтобы тот был готов бежать отсюда подальше, с размаху толкнул отца, и тот разжал пальцы, почувствовав толчок. Младший побежал в глубину дома к телефону внизу, а когда Хоуп, убедившись, что тот исчез из поля зрения, обернулся к отцу, словно вкопанный замер. Тот смотрел на него пустыми и дикими глазами, налитыми кровью, желая только одного — расправы.       Чанбин был не в себе. Не осознавая реальность и не понимая, что перед ним его родной сын, он заорал и громко запыхтел, хватая за грудки Хосока и выкидывая руки вперёд, чтобы швырнуть с лестницы на журнальный столик около стены.       Парень пролетел по лестнице, не успевая ухватиться за перила, слишком шокированный, чтобы успеть кое-как сгруппироваться и поэтому ударился головой о край стола, чувствуя бьющую по телу дрожь и боль в затылке. Воздух будто бы испарился, а наверху стоял разъярённый ювелир, захватывающий всё то, что рядом стояло, и начал швыряться в оглушенного болью и еле уворачивающегося от предметов сына. Когда под рукой ничего больше не было, мужчина ловко спустился и бросился с кулаками прямиком на Хосока, но, только замахнувшись, он получил удар в челюсть от вставшего на колено парня. И пока Чон лежал, Хо развернулся и, опираясь на стену, побежал в гостиную, вот только не успел закрыть дверь, когда из-за разбитой головы начал заваливаться набок прямо за диван. Рука сильно пульсировала и отдавала неприятным теплом, сильная дрожь в теле мешала думать, а живот сковывало от рвотных позывов, но парень сумел перекатиться глубже за диван, чтобы иметь хотя бы подобие укрытия.       В гостиную вошёл господин Чон, это Хо понял по дорогой обуви, которую он увидел в пространстве под диваном. Не было слышно шумного дыхания, шаги были ровными, и на первый взгляд казалось, что тот вернул себе осознание, но когда он начал звать Чонгука заискивающим тоном, то Хо понял, что не вернул. Он хотел пошевелиться, но не мог, хотел было привлечь его внимание, но и это было не под силу, будто разом отказали все мышцы.       Еле вытянув носок кроссовок из-за дивана он дождался подходящего момента и ударил по открытым ногам ювелира, пачкая толстой подошвой белые брюки мужчины. Это был слишком слабый удар, человека таким не сбить с ног, поэтому тот только запнулся, вовремя успевая схватиться за ближайшее кресло, рукой сметая вазы и нож для разрезания конвертов на пол, а затем, взвизгивая словно свинья, потянул за открывшуюся ступню на себя.       Чон обхватил ножки дивана руками, но это не могло дать ему много времени, чтобы собраться с силами, поэтому он начал взмахивать ногой, чтобы задеть и сбросить с себя руки.       — Ах ты мерзкий ублюдок, так ты относишься ко мне?! К тому, кто вырастил тебя и этого выродка, смеющего носить мою фамилию?! Раз тебе плевать, как себя правильно вести со мной, то я преподам тебе новый урок. Считай до десяти.       Не церемонившись, отец занёс ногу и ударил в грудь парня, выбивая остатки сил, и потянул на паркет. Знаете, что самое ужасное в любом проявлении насилия? Страх, боль и слабость. А в домашнем? Страх, боль, унижение и отчаяние, ведь те, кто посмел это сделать, — твоя семья.       Чанбин начал расстёгивать джинсы сына, стягивая их вниз, тут же вырывая пуговички из петель на школьной рубашке и говоря:        — Ты запачкал мою одежду кровью. Сколько раз я тебе говорил быть аккуратным и точным, когда занимаешься грязной работой, сосунок?! Если бы ты меня слушал, то до такого не дошло. Настоящий мужчина и достойный человек остаётся опрятным даже в такой момент! Ты просто вынуждаешь меня показать тебе другие уроки воспитания, сын.       Хосок протяжно взвыл, когда мужчина схватил его за окровавленные волосы и сжал рану, одной рукой расслабляя свой ремень, другой всё так же удерживая его голову.       — Отец, не трогай меня, не смей меня трогать! — Парень бил ногами воздух, не видя ничего с вздёрнутой вверх головой.       — Закрой рот! Ты и твой брат такие же, как и шлюха мать. Но не бойся, я вытрахаю всю дурь первее, чем это сделает кто-то другой, кровь от крови, мальчик мой, — зловеще прошептал мужчина, расстёгивая свою ширинку, разрывая школьные брюки Хосока и распахивая полы рубашки, с промедлением прикасаясь к голой коже.       К Хоупу вернулось то чувство страха, которое он пытался перебороть все четыре долгих года. Сейчас липкие пальцы ужаса снова душили его. Он тонул в слишком громкой реальности, пока сквозь вакуум он не услышал, как окликнул Чонгук Чанбина, и тот ослабил давление на голову старшего, поворачиваясь к источнику шума. Это стало для него последней каплей терпения.       Это был его единственный шанс перебороть себя, не дать причинить боль брату, наконец-то защититься и размахнувшись ударить локтём между лопаток белого костюма, применяя уроки, которые так долго ему прививали. Вырвавшись из хватки бизнесмена, развернул к себе и ударил тыльной стороной ладони в нос, следом перебрасываясь через диван. Запутавшись в разодранных брюках он не ожидал, что мужчина прыгнет за ним, и потянет за куски ткани, стягивая болезненно ноющую ногу и потянет обратно.       Они катались по полу, клацали челюстями, кричали словно одичалые волки. Хосок чувствовал, что благодаря вбросу адреналина ещё держится, разглядывая мелькающую россыпь белых пятен перед носом. Он одерживал первенство, когда наотмашь ударив Чанбина так, что тот упал, отвернулся и подошёл к Чонгуку. Однако мужчина нащупав ранее сброшенный и позабытый им нож рядом с собой, замахнувшись в яростном порыве навредить своему сыну, бросился на него и воткнул холодное оружие прямиком в область сердца.       Отец смотрел как легко входит нож в тело своего ребёнка, а Хосок лишь пораженно уставился, медленно повернув голову, оглушенный чьим-то криком, как оказалось его собственным, и встретился глазами со своим родителем. Колени рефлекторно подкосились.       Чонгук что-то закричал, оттолкнув отца, ударил того по затылку, разбив какую-то чашу, а когда он упал и тем самым вытащил острие, наклонился к лежащему на полу брату и ахнул. Нож вошёл не глубоко, но крови было много, и он не знал, задел ли тот сердце.       Мальчишка взялся двумя руками за рубашку Хосока и разорвал её, прикладывая кусок к кровоточащей ране.       — Хоби, Господи, я вызвал полицию и скорую, держись, пожалуйста, держись. — Гук глотал слёзы и крепко прижимал ладонь к груди брата. Старший дышал через раз, он не мог понять, где начинается его тело, а где рука его брата. Для него ещё хуже было и то, что в этот раз не в силах остановить страх в глазах брата.       — Гуки… ты в порядке?.. Там всё так плохо? — Увидев загнанный взгляд вечно собранного юноши, отвернул голову и тихо выругался. — Блядь.! Как… он…жив?       — Да, — сквозь ком в горле кивнул Чонгук, до этого нащупавший пульс у отца, прижимая рану старшего.       Младший не мог бросить Хо одного с лежащим рядом чудовищем и с такой раной, чтобы найти аптечку, которая могла бы хоть немного помочь. Он сидел от силы семь минут, дрожа всем телом, но храбрясь для брата и наблюдая за тем, как пропитывается кровью белая тряпка в руках, пока Хосок не потерял сознание от вызванных побоями ран, а когда открыл глаза, то находился в нанятыми отцовскими людьми госпитале.       — Кто-нибудь… — пересохшими губами пророкотал Хоуп. — Чонгук?.. Чонгук!       Парень отчаянно звал брата, напуганный тем, что он остался там, дома, один, с тем мужчиной, дожидался скорой и, хоть боялся, был рядом с ним, открывая свою спину.       — Чонгук! — Старший попытался встать с кровати, но перевязанная грудь отозвалась резкой болью, и он обессиленно упал обратно. Кажется, ему провели операцию и он остался… жив? Его голова, левая рука и ступня были тоже перевязаны, но достаточно эластичными бинтами. Так не скажешь, ведь наклонить голову Хосок не мог, но кажется, что это было какое-то растяжение. По ощущениям пустоты и гудящей боли в висках, он получил серьёзное сотрясение, потому что в следующий момент его вывернуло прямо в стоящую на тумбе чашу. Дверь с обратной стороны открылась, и к нему бросился Чонгук.       — Чонгук-а…       — Хосок! Господи… Ты очнулся… Ты не мог прийти в себя целые сутки… — Мальчишка легонько сжимал правую ладонь брата. — Тебе что-то нужно? Не беспокойся, отца нет, он вернулся в нормальное сознание и, когда увидел, что сделал с тобой, позвонил лучшим докторам и приказал им позаботиться о тебе. Пока тебя уносили, он стоял поодаль и держал в руках нож. Он плакал, Хоби, плакал! Я видел, как до этого он заплатил людям в халатах, а затем и полиции, чтобы это не вышло никуда. Почему папа так поступает с нами? С тобой? Мы же его дети, я хочу, чтобы все было как раньше, хочу маму, отца нормального и счастливого, — обратился к брату парень.       — Чёрт… Мне плевать, пускал ли по мне слезы он или нет. Как раньше уже никогда не будет, малыш. И запомни, этот мужчина нам больше не отец. Наш отец сегодня умер, там, внизу, когда смел столь грязно покуситься на своих детей. Наша семья — это ты и я. Мы с тобой сами построим своё светлое будущее, и не нужны нам ни мать, которая оставила нас, ни отец, на всю голову больной, да ещё растлитель малолетних. Скоро он нас больше не потревожит, — закончил свою тираду уставший Хоуп.       — Обещаешь?       — Обещаю, Гуки.       А спустя два месяца Чон Чанбин умер от остановки сердца. Так было записано в медицинской карте о смерти прибывших на утро врачей. Тело было найдено на полу около тумбы, где стоит теперь его прах. Медики считают, что мужчина совместил недопустимое количество лекарств с алкоголем, а когда стало плохо, он потянулся к мобильнику, чтобы позвонить в скорую, да так и упал на оброненные случайно им стеклянные стаканы. Умирал медленно, чувствуя дюжину крошечных порезов по всему телу, со сковывающим ужасом в глазах смотря на свое единственное дитя, который принёс ему тёмной ночью напиток прямо в спальню и, задыхаясь, сипло шептал:       — Хо…сок…       Улыбка, явлённая в темноте, по праву считается самой страшной и удивительно честной.       Чон Хосок стоял в проходе перед спальней отца и наблюдал за тем, как засовывают мёртвое тело в чёрный мешок. Вытирая горькие слёзы, сквозь пальцы смотря на мимопроходящих санитаров счастливым взглядом, он с нежностью произнёс:       — Спи крепко, папочка.       А после, они попали к опекунам. Но, дождавшись своего совершеннолетия, Хосок оформил опекунство над братом и покинул этот дом на долгие годы, улетев в Соединенные Штаты, чтобы заниматься своим более опасным бизнесом, не давая прознать об этом брату. Он растил младшего серьёзным, ответственным и честным юношей, давая тому беззаботную юность, позже отдавая легальную часть бизнеса Чонов.       Именно в том доме он стал тем, кто больше никогда и никого не будет бояться, и тем, кого будут бояться другие.       Взглянув последний раз на фото отца, Хоуп провёл кончиками пальцев по вазе с прахом, стирая невидимую пыль, и положил рядом сорванную каллу, а затем рассмеялся.       — Я поехал, папуля, не скучай тут.       Хосок вышел из дома, насвистывая какую-то мелодию, не забыв прихватить с собой маленького плюшевого кролика.

***

      Чонгуку не хотелось видеть сейчас Ким Тэхёна от слова совсем, но в его руки поступило интересное предложение из Франции, и он просто должен теперь отправить лицо своей компании на самую главную в этом году неделю моды. Это принесло бы большую прибыль его компании, а от модели потребовалось лишь ходить, любезничать и пить шампанское в ювелирных украшениях Чона, даря всем спонсорам свою «фирменную» улыбку.       И только поэтому ему сейчас же нужно всё обсудить с Кимом, особо не желая этого, но это отличный способ двинуться дальше в континент. Чон вызвал его к себе сразу после разговора с новым поставщиком неожиданным звонком из страны-шестиугольника*. К слову, Тэхён себя долго ждать не заставил. Зайдя в кабинет как всегда без стука, он прошёл во внутрь, по-кошачьи переступая с ноги на ногу в своих новеньких оксфордах, и подошёл к столу, вставая напротив сидящего за компьютером Гука.       — Тэхён, — бросил Чонгук, не отрываясь от заполнения каких-то документов на мониторе устройства.       — Чонгук. — Парень скопировал интонацию босса.       — Ещё одно обращение ко мне без должного уважения и можешь больше не надеяться на повышенную ставку.       — Вы вызывали меня, директор-ним? — произнёс юрким голоском, вкладывая в тон лишь крохи флирта. — Как видите, я прилетел к вам на крыльях полной любви и… — Ким запнулся и перестал преувеличивать заметив, что мужчина всё ещё не обращает на него должного внимания. Тогда он, поправляя растрепанные волосы, наклонился над столом и низким гулом выдохнул над головой увлечённого работодателя. — Почему бы вам не поднять голову? У меня тоже забитый график… директор-ним.       У ювелира перехватило дыхание от такого наглого, жаждущего только его внимания Тэхена, и он раздражённо поднял глаза, чтобы упереться в открытые ключицы. Видимо, манекенщик только вернулся с фотосессии, потому что в таком виде ходить не то чтобы на работу нельзя, но конкретно Ким Тэхёну носить это даже незаконно. Ничего особенного в одежде только на первый взгляд не было, всего лишь белая свободная рубашка с v-образным вырезом, украшенная камнями компании, но была она пошита исключительно по идее Чонгука для ношения мужчинами и женщинами, достойно открывая вид на лебединые ключицы. Ювелир это расценил как нечто вроде комплимента и заискивания перед ним, ведь блондин любил широкую и просторную одежду вне подиума, например как эта рубашка, и поэтому зачастую носил оригинального покроя брюки, а в этот раз белые и свободно расклешенные.       Ким Тэхён только похож на ангела. Не надо забывать об этом и копать глубже, если не хочешь обжечься о дьявола внутри. Он как красивая и выполненная с большим трудом кукла, на которую лучше смотреть издалека, чем дотронуться вблизи.       Несмотря на лёгкий естественный макияж, скрывающий мешки и тени под глазами, у Тэхёна все равно прослеживалась усталость и вялость в движениях.       Из своих мыслей бизнесмена вывел голос блондина:       — Гуки, ты во мне дыру хочешь прожечь? — озорно улыбнулся блондин, проводя языком по губам. — Ты просто так хотел меня увидеть? Соскучился? — Ким положил свою ладонь поверх ладони Гука. Знал бы мужчина перед ним, как он нуждается хоть в крохе тепла от него, знал бы он, как торопился сюда Тэхён, забывая обо всём.       Но брюнет не знал. Откинул руку и сморщил нос, как будто его испачкали.       — Тэхён-ши, нам нужно обсудить одно важное предложение, которое поступило мне сегодня от моего хорошего партнёра из Франции.       — А я здесь при чём? — Ким взял ручку и начал её рассматривать, садясь на край длинного стола.       — Дай мне сказать, и, пожалуйста, будь добр, не перебивай, когда я с тобой говорю. — Ким кивнул в знак согласия, положив ручку обратно на стол.       — От нас требуется, чтобы я отправил именитого гостя, который будет представлять компанию «Golden JK» на неделе модных показов в Париже. Ты ведь был на таком же главном в мире моды показе в Нью-Йорке в этом году? В этот раз мы полностью оплатим твоё проживание, сопровождение и костюмы, в которых ты там будешь. От тебя ничего сложного не требуется, лишь точно находиться на двух неделях большого показа мод. И твоя главная задача — красиво одеваться в коллекции от лучших брендов моих партнёров и вешать на себя драгоценности под именем моей компании. Быть красивой и послушной куклой, не забывать улыбаться. Всё как ты умеешь, разве нет? Мне огромные деньги и, возможно, расширение в Европе, а им выгода в том, что сам Ви — самое идеальное лицо мира, посетит столь обыденные показы и будет носить самую новую одежду популярных домов моды.       — Хм… — Тэхён отложил ручку в сторону. — Ну, а что мне за это будет, Чонгуки?       — Директор. Последний раз напоминаю. Ты за это получишь в три раза круглее сумму, чем получаешь обычно, отдых в твоей любимой Франции на собственной вилле, море одежды, знакомств, в конце концов смена обстановки, потому как ты выглядишь уставшим, или я не прав? — Чонгук засунул руку под стол и вытащил билет, положив на деревянную поверхность, одним пальцем скользнул по столу, таким образом протянув Киму.       — Мы были долгое время вместе, а ты до сих пор думаешь, что мне нужны лишь материальные блага? — Тэ смотрел прямо перед собой. Чонгук вздрогнул и, нахмурившись, уже было открыл рот, когда манекенщик продолжил:       — Ты, конечно, прав, но мне этого мало. — Ким перестал смотреть прямо и, встав с мебели, начал хищно обходить стол, направляясь к своему начальнику. Присел на корточки, словно делая услугу перед ребёнком, так парень мог почувствовать аромат его парфюма, который кружил голову и заставлял сердце гнать кровь не хуже, чем от пары швейцарских часов, которые ещё успели сохранить имя «Versace», проданного китайской компании и переименованного в «Capri Holdings Limited».       — Чего ты ещё тогда хочешь?       Гук не мог пошевелиться, как завороженный наблюдая за пульсирующей венкой на шее блондина, по которой хотелось провести губами и, усыпав поцелуями, опуститься ниже. Тэ почувствовал прилив уверенности и, положив локти на колени парня, игриво поглаживая бедро, сказал:       — Хочу тебя, и тогда я хоть сегодня полечу.       Чонгук еле сдерживался. Его разрывало от желания оттолкнуть Тэхёна подальше от себя, и в то же время, как бы это по-идиотски не звучало, хотелось прижать ближе к себе. Но он знал, что такое грабли, и попадать на них дважды не имел абсолютно никакого желания, поэтому, скрипя зубами от недовольства, Гук отъехал в кресле назад и встал. Разум взял верх над его низменными желаниями, которые он не имел право называть сердечными. Быть верным тому, кто этого не заслужил, не ценил, а в конце оставил, — глупо. Самое простое — оставить человека одного в большом доме с неимоверно тяжким грузом от жестоких слов, но самое тяжёлое — ждать, когда кто-то тебя вытащит из этой темноты. Ему становится легче от осознания того, что он теперь не один. Дома его будет ждать Юнги, к которому у него, Чонгука, и есть та сердечная привязанность.       — Ну и ну, директор, не будьте таким недотрогой и помогите мне встать.       Чонгук, оттолкнув туфлей кресло, медленно подошёл к парню на полу и подал руку.       — Благод… — Блондин не успел закончить фразу и крепко схватиться за предложенную руку, как одним рывком был поднят на ноги и прижат спиной к стене. Миллиардер больно сжал запястье парня и близко наклонился.       — А теперь хорошенько послушай меня. Хоть ты являешься известной личностью, ты работаешь пока что на меня, так что я буду всегда иметь больше возможностей, чем ты сможешь представить. И когда-нибудь я не выдержу — клянусь, не выдержу, — и отправлю тебя, как твой самый главный работодатель, работать прямо на север до конца исполнения контракта, где ты не сможешь никого достать своим отвратным отношением и мерзкими словами. Тэхён, я правда клянусь, если ты ещё что-то себе подобное позволишь… Лучше не буди во мне монстра.       — Я всего лишь скучал по тебе.       — Мне плевать на всё то, что происходит у тебя в голове, пойми же наконец.       Тэ дрожал всем телом, наблюдая за яростью, рвущейся из начальника, у которого сдали нервы от тяжёлого рабочего дня и назойливой знаменитости, которая чертовски злила и завораживала. Вначале он честно его слушал, пока дрожь в позвонках не сменилась холодным безразличием, а затем вспыхнула такой же ядовитой яростью, как и у него. Потому что галстук мужчины был ослаблен и воротник рубашки, отодвинувшись, открыл вид на щедрый, смачный бордовый засос на шее.       Следы на этой коже только он имел право оставлять, а не ублюдский Мин Юнги.       — Теперь я вижу, что плевать. Вы спали с ним, да? — Проглатывая жгучую обиду, которая поглощала его разум с невиданной быстротой манекенщик кивнул.       — Что? Ты что несёшь? Я тебе говорю об одном, а ты мне о другом! Ты слушал меня вообще?! — недоуменно и раздражённо моргнул Чон и ослабил хватку, но руку с запястья не убрал. Ему хотелось впитать побольше тепла именно этого человека, в чём признаваться себе он не смел. Хотя злость всё ещё давала о себе знать.       — Я говорю о том, что спал ли ты с Юнги? Скажи мне, что ты нанял проститутку, но только не с ним занимался сексом! — В глазах предательски щипало, но Тэхён мастерски контролировал свои эмоции на лице. Лучше бы пошёл в актёры, это у него профессиональнее получается, чем любить.       — Тэхён? — Гуку стало отчего-то стыдно и неловко, но отвечать и показывать это он был не намерен, ведь то, что произошло вчера с Юнги, было великолепно.       — Убери от меня свои руки, директор Чон. — Тэ плотно сжал губы, выдёргивая руку и отходя от опешившего начальника. — И как он, хорош в постели? А, Гуки, понравилось?       — Это уже не твоё личное дело, и не лезь…       — А хотя, знаешь, ты прав, это не моё дело и мне похуй. Ебитесь со своим муженьком столько, сколько хватит на две минуты сил, а я принимаю твоё предложение. Всё-таки это действительно идеальная возможность для моей карьеры. Так, возможно, ты смилостивишься и не отправишь меня раньше времени на север, потому что обломишься. Не только ты можешь делать со мной, что хочешь. Даже если у тебя больше денег, у меня больше связей. Я могу порвать контракт и обратиться к своим юристам. Даже если ты обанкротишь моё агентство, то, поверь, ты тоже понесёшь крупные убытки в своей карме. У меня есть достаточно денег, чтобы жить припеваючи. — Тэ отвернулся от ювелира и гордой походкой прошествовал к столу, чтобы зажать в двух окольцованных перстнями пальцах билет и бросить вслед. — Забираю. Счастливо оставаться, директор.       Гук стоял засунув руки в карманы брюк и ничего не успел ответить, как Ким быстро вылетел за дверь, предварительно хлопнув ей. Ювелир приложил руку к виску и ударил с размаху неподалёку стоящий шкаф. Как же его уже всё это заебало, кто бы знал.       Тэхён выскочил из кабинета, метая глазами молнии и уже ждал лифт. Внутри бурлила смесь химически нестабильных чувств. Он понимал головой, что всё происходящее в паре Чон-Мин нормально. Они ведь супруги и должны были рано или поздно переспать. Сам-то вон как отличился. Он ведь далеко не ангел, спал с Джису, даже ребёнка ей заделал, имел после несколько одноразовых интрижек. Но если бы Чон спал с кем попало, ему было бы не так больно и проще. А вот от осознания того, что он спит с этим мерзким, самодовольным, через горло пафосным Мин Юнги, ему сносит крышу от ненависти. Быть может, в глубине своей жадной души он видит в рэпере достойного соперника?       Нужно что-то делать, пока он окончательно не потерял Чонгука. Для начала хорошо было бы объединить усилия с тем, кто был бы всегда на его стороне и с кем бы он мог не бояться делиться информацией. На эту роль идеально подходил кусочек его души — Чимини. А дальше, после возвращения из Франции, нужно продумать план атаки, а ещё ему точно стоит наведаться в свой винный погреб, находившийся внутри виллы в округе Луары. Однако есть ещё некое препятствие в виде его жены Ким Джису. Тэхёну в последнее время не хотелось причинять своими словами ей боль, а тем более делать хуже своему ребёнку, который жил в ней. Он ещё не познал отцовство, да и не стремится к этому, но что-то глубоко внутри, за огромной глыбой толстого льда, желало бы увидеть это дитя. Они не первая и не последняя пара, у которых не вышло «по-хорошему», и вот с этим разбираться он тоже пока не стремится.       Когда он злится, в последнее время перед ним в таком состоянии случайным образом возникает Чон Хосок, которого он сегодня не видел, и либо злит его ещё больше, либо помогает расслабиться какой-то ерундовой болтовнёй. Раздражающий тип, который не реагирует никак на его природное обаяние, а своим валит с ног.       Двери лифта распахнулись, и оттуда вышел не Чон, а Джису, о которой Тэхён думал ранее.       «Не сейчас, просто не сейчас, Джису. Вот только тебя здесь не хватало», — вздохнул Тэхён, закатывая глаза.       — Здравствуй, Тэхён, ты домой? — вежливо спросила девушка, удерживая в руках папку с распечатанными фотографиями.       — Здравствуй. Я пока не собирался домой, мне нужно переодеться. А ты как, сама доедешь или мне вызвать такси?       — Нет, не стоит, я справлюсь.       — Хорошо, мне нужно тебе кое-что сказать. — Тэ вытащил телефон из кармана брюк и посмотрел на дисплей, пропуская девушку вперёд. — Завтра я улетаю на две недели во Францию, поэтому будь осторожна по пути домой, не оставайся одна. — Задумчиво заглянув в глаза Джису, парень положил руку ей на плечо, а когда заметил людей, проходивших мимо, заулыбался. — Если что — звони, пиши, в общем, сильно не скучай, любимая.       — Я уже знаю, что ты улетаешь. Прошу, хватит играть заботливого мужа, мы здесь одни, и нас никто не услышит, поэтому расслабься. И… лёгкого перелёта, дорогой, — язвительно выплюнула брюнетка последнее слово, чувствовала она себя при этом довольно отвратно, но с ощущением собственного триумфа.       Мужчина схватил её за руку и притянул к себе вплотную, делая вид, будто бы ласково обнимает, поглаживая по спине, и шепчет:       — Не хочу делать тебе больно, Джису-я, но ты меня просто вынуждаешь быть грубым. Просто послушайся меня раз и живи дальше спокойно, пока меня не будет рядом.       — А то что? Ты мне делаешь больно в любом случае. Хочешь сказать, это так нужно? Я устала от тебя и твоего эгоизма, Тэ. Если любил другого человека, зачем тогда женился на мне? — устало и как-то отрешённо пробормотала девушка, мягко отпуская руку мужа и не надеясь получить ответ.       — Потому что у тебя мой ребёнок и у меня не было другого выхода, — отступил от неё супруг.       — О Всевышний! Ким Тэхён, ты просто чертовски слабый, чтобы признаться в том, что выход был у тебя, но не у меня. Ты ищешь лёгких путей и из-за этого каждый раз винишь других людей в своём неверном действии, не имея второго хода. У меня есть ещё работа, поэтому я пойду.       Джису уже ушла, а Тэхён всё продолжал стоять и смотреть ей вслед, понимая, что она чертовски верно сказала. Вот только Тэхён не знал, что свидетелем конца их небольшой ссоры стал один из самых нежеланных людей в его исчерпанном лимите терпения — Чон Чонгук, неудачно завернувший за угол коридора.

***

      Чимин подходил к ресторану Сокджина и, если честно, очень переживал, что скажет хёну, и задавался сотней вопросов, что знает или что хочет знать старший брат Тэхёна? Как смотреть в глаза ему? Чимин уверен, что он уже в курсе сегодняшних новостей, которые как никогда ранее не приводили Чимина в такую ярость и настоящее отчаяние, поэтому он немного выпил вина для успокоения нервов. Понятное дело, что и Джин тоже всё это лживое дерьмо видел, да весь город гудит о провале Пак Чимина. Накинув капюшон своей чёрной худи, он завернул за угол и подошёл к парадному входу здания, где уже стоял на верхних ступеньках Джин и ждал его. Старший по-доброму улыбнулся и, как только Чим поравнялся с ним, сразу прижал к себе.       — Чимини, я соскучился. Почему вы с Тэ не заходите ко мне? Совсем забыли о хёне, — преувеличенно обиженно проговорил блондин.       — Хён, нет! Не забыли конечно, извини. У Тэ действительно много работы, ты же знаешь, а у меня… небольшие проблемы… в карьере. — Джин твёрдо посмотрел в помрачневшие глаза Чимина, скрытые длинной чёлкой, и осторожно похлопал того по руке. — У меня очень сильные проблемы, хён.       — Знаю, я всё знаю. Не переживай, малыш. — Сокджин потрепал за щёки младшего и взял того под руку. — Прогуляемся как в старые добрые времена?       Пак только кивнул головой в знак согласия и, галантно придерживая за руку старшего, пропустил того вниз. Парни двинулись вперёд по тротуару, освещённому уличными фонарями.       Всего-то и не скажешь, что пару лет назад такой светский и любящий вечеринки Чимин немного успокоился и однажды, так просто сложилось, стал гулять такими тихими вечерами с Сокджином. Просто ходить по тёмным улицам и говорить обо всем, как обычный человек. Быть может это вовсе было и не очень обычно, но этим и подкупало его, парня, любящего что-то загадочное и вечно не стоящее на месте. Карьера актёра дарила крылья и второе дыхание, когда Пак был в объективе камеры, но в другие времена она угнетала, потому что постоянно нужно было прятаться от толпы фанатов, репортёров, различных мнительных людей, а больше — злых языков. С Джином было подозрительно легко, он всегда давал советы, всегда поддерживал. Чимин про себя прозвал его смешным «мамочкой», которую у Пака забрала жестокая и тяжелая жизнь, и в возрасте его неполных пятнадцати лет она умерла от опухоли головного мозга.       А хён, он заботился всегда о нём. Паку иногда казалось, что даже больше, чем о Тэ, потому что Тэхёна он вырастил. Но ещё ему казалось, что Ким до сих пор чувствует неизгладимую вину, что оставил младшего брата одного, там, где не хотели ничего слышать о твоих больших желаниях, поэтому, выросший самостоятельным и упрямым, он каждый раз напоминал старшему о том, что, возможно, упустил что-то. А Чимин хоть и пылкий, не менее упрямый, но всё-таки по натуре своей более нежный и рассудительный мальчик. Если Тэхён был холодным пламенем, то в их тандеме Чимин был бы горячей водой. Сейчас всё эти прогулки было осуществлять морально тяжело, ведь Чимин понимал, что он нехерово так облажался и предал доверие своего хёна.       Он эгоист, потому что сейчас греется в любви и искреннем сочувствии близкого друга. А ещё он эгоист, потому что не хочет делать больно ни себе, ни Сокджину.       Парни этим вечером забыли обо всем и как будто вернулись в слегка позабытое прошлое. Чимин все рассказывал старшему, а тот пытался как-то не надавливая на больные точки посоветовать что-то ему. Они прошли по уже не очень оживленной в столь позднее время площади с небольшими киосками еды.       — Чимин! Посмотри! Ты тоже это видишь?! — указал восторженный блондин на киоски с бунгеопангом.       — Да, вижу. Тебе не кажется, хён. — Чимин усмехнулся и, не выдержав, расправил плечи, почистил горло и галантно поклонился. — Дорогой Ким Сокджин, могу ли я иметь честь угостить вас вкуснейшим бунгеопангом?       — С превеликим удовольствием позволяю! Ва… Неужели там и хоттоки готовят?! — Артист рассмеялся бегающим глазам Сокджина и, аккуратно освободив руку, надвинул сильнее капюшон, и пошёл к киоскам, чтобы купить корейские уличные сладости.       — Держи, Джин-хён. — Пак отдал пузатый пакет хоттоков и ждал, пока мужчина не освободит вторую руку для сладости в форме рыбы. — Пойдём дальше или останемся здесь?       — Спасибо, Чимини! Пойдём туда, где не будет лишних ушей. — Повар кивнул на уходящую в свете фонарей дорожку и трогательно прижал пакет к себе, с удовольствием надкусывая бунгеопанг. — То, что я хотел у тебя спросить… Это… Как вы вчера с Намджуном рядом оказались? Я про фото в новостях. Не подумай, я им, конечно, не верю, потому что ты замечательный парень, но фотографии-то настоящие. Объяснишь?       — А, это… Сокджини-хён, не пойми не правильно, но в тот день я просто пошёл купить любимые цветы и собрать собственными руками букет для Юнги. И так вышло, что именно в этом магазине я встретил Джун-хёна. Он тогда тебе цветы выбирал. Поверь, это было лишь стечением обстоятельств! Потом, когда мы выходили и решили вместе прогуляться до моей машины, я споткнулся, но хён и меня поймал и цветы, а эти твари сфотографировали и выставили всё так, будто у нас свидание.       — Вот же уроды. — В глазах Джина сверкнули огни фонарей, а потом он воскликнул:       — Стоп-стоп-стоп! Для кого ты покупал цветы? Я не ослышался?       — Нет, не ослышался. Это были цветы для Юнги. Я ходил на его концерт, если ты читал новости дальше и видел, как они всё перевернули. — Пак покачал головой, тяжело вздыхая, пальцами натягивая толстовку на руки. — Вот только не порицай меня, ладно? Мне совсем не стыдно за то, что я пошёл к замужнему парню, а всё потому, что он мой человек. И когда он увидит эти новости… Блять.       — Не выражайся, Пак Чимин. Я не собираюсь тебя порицать, мы не для того здесь. Не отрицаю, что это дурно и я бы так не поступил. Но причём здесь я? Вот в чём вся соль. Поэтому лучше скажи, как всё прошло?       — Достаточно неплохо… В стиле Юнги. Он ударил меня, но хён, я не смею думать, что всё потеряно. В том клубе он читал трек, посвящённый мне, значит он все ещё любит, хён, я это вижу.       — Он мог бы просто исполнять песню, которая была в списке выступления, Мини.       — Да нет же! В том то и дело! В списке её не оказалось. После концерта я зашёл в гримерку, принёс ему цветы и… немного поговорил, а затем… поцеловал его?       — Нет! — Джин остановился и широко распахнул глаза. — Пак Чимин, ты поспешил, почему? Хотя чему я удивляюсь, ты ведь такой же взбалмошный, как и ТэТэ… Однако ты всегда лучше понимал психологию людей, чем он, и всё же сделал это.       — Именно, я лучше понимаю и читаю людей, проходил вообще-то курсы психологии в школе, но тут не спорю, что слегка поспешил, потому что он разозлился и убежал от меня словно испуганный котенок. Но… я знаю, что оставил в нём небольшую тень сомнений, а потом эти журналисты!.. Я-я не знаю, как мне быть…       — Глупый Чимини, это не правильно всё. Я имею в виду всё то, что происходит между вами. Конечно, я уверен, что он тебя любит, если такие чувства были между вами, так же, как Чонгук Тэхёна. Я уверен, что эта поспешная свадьба — просто желание убежать от вас. Не дави так на Юнги. Всё же у него уже есть официальный мужчина и ты остался позади, хоть его чувства всё так же сильны к тебе. Но что-то мне подсказывает, что чувство ненависти перевешивает эту тонкую черту. Давай сравним твою ситуацию и моего брата. Они чем-то похожи, согласись? Но если Тэ просто разбил сердце Гуку, то только для того, чтобы не дать тому возможность любить себя, а после ушёл, — Ким сжал руки в кулаки и выдохнул. Для Тэхёна он и его семья никогда не будут стоять после чувств. Из-за такого взгляда на мир ему действительно тяжело понимать младшего, — то это не так… тяжело принять, как-то, что Юнги застукал тебя прямо во время измены. Это невозможно забыть. Просто представь то, что, каждый раз смотря на тебя, он будет вспоминать тот день, когда ты находился прямо за стенкой вашего дома и был в постели с другим. Я не очень хорошо знаю Юнги, но с уверенностью могу сказать, что это он не забудет ни-ког-да, как и тебя.       — Ты прав, хён, и если он не сможет забыть мою ужасную, кошмарную ошибку, то пусть не забывает. Я заменю всё новыми воспоминаниями… Я действительно не хотел об этом задумываться. Если бы думал об этом каждый день, всю неделю, на протяжении всего года, то смог бы понять Юнги? М? Даже если я об этом не часто думаю, то, лишь вспоминая ту ночь, вижу лицо того мужчины, рассвет, а затем жуткий страх, открытый балкон, сигареты, дикий взгляд своего парня и хлопок двери. — Сердце Чимина упало в пятки, и он продолжил задыхаясь в наконец-то соскользнувших с загорелых щёк слезах. — Он оставил меня, когда я шёл к тебе; он забывал обо мне всё то время, которым я жил до того вечера; он даже… не заметил, как мне было тяжело без слов поддержки… ведь… ведь не я был виноват в том, что больше не волновал публику, как раньше из-за того случая… Он даже об этом не знает до сих пор… Но я всё ещё его так люблю и мне так жаль… Хён. — Лицо парня пылало и горело, он задыхался в нескончаемом потоке слов, но не мог прекратить говорить сквозь рыдания, чувствуя себя самым ужасным человеком на земле, лишь способный хвататься за протянутые ладони Сокджина в центре какого-то парка.       — Ну-ну, всё будет хорошо. Я знаю, что у тебя всё наладится. У тебя есть я, Тэхён, Намджун тоже поддержит, и другие твои друзья. Чёрт возьми, не плачь, лучше скажи, с кем ты провёл ту ночь? Юнги его знал? — Джин душевно заглянул под капюшон плачущего парня и снял его, положив голову того себе на плечо.       Под сердцем Чимина противно заныло, и он открыл рот, чтобы сказать только правду, но:       — Просто знакомый, которого я встретил по дороге из ресторана. Я был слишком пьян, чтобы разбираться. Мне казалось, что это Мин пришёл за мной. Но это меня не оправдывает, конечно. Я сильно попал и понимаю это. Хочу поговорить с кем-то об этом, но не могу произнести ни слова и только продолжаю строить из себя героя, на деле оказываясь побежденным злодеем. ТэТэ улетает, и я боюсь его тревожить, ведь у него и так полно проблем. Я скучаю по своему лучшему другу и по времени, когда нам было наплевать на всех, кроме друг друга.       — Знаешь, что я тебе на это скажу, Чимини? Когда твой хён только начинал подрабатывать поваром в мелких закусочных, я принял для себя одну простую истину: когда ты несёшь неимоверно горячую посуду в руках, то главное — не обжечься, а если всё-таки обжёгся, то не разжимай руки и не отпускай блюдо до самого конца, иначе тебе придётся готовить его заново, и это вовсе не значит, что оно получится лучше и насыщеннее предыдущего. — Сокджин задумчиво сморщил лоб и улыбнулся. — Что я хотел этим примером сказать? А то, что если ты сделал ошибку и пытаешься всё исправить, то не слушай других и не опускай руки, пока не увидишь победу или не примешь точное поражение. Ты изменил, да, это огромное предательство, которое простить сможет не каждый, и тебе будет тяжело вернуть Юнги, тем более я знаю, что Чонгук смог бы сделать его счастливым, но быть самому… не уверен. У тебя есть намного большее преимущество. — встряхнул в чёрном худи парня Сокджин.       — Какое?       — Во-первых, Юнги всё ещё любит тебя, даже если теперь показывает полностью противоположное чувство, а во-вторых, Чонгук всё ещё не может так просто забыть Тэ. На самом деле мне его жаль, он удивительный и сильный человек, я хочу ему только счастья, но и хочу спасти своего брата от неверных решений, которыми он теперь живёт по вине родителей. Мне безумно обидно за Джису, хоть я не видел ничего лишнего от моего брата в её сторону, но чего один её взгляд стоит, направленный на него… Она действительно страдает, хотя это не то, что она и её ребёнок заслужили. Я ведь помню её очаровательной и находчивой девчушкой, а не холодной, словно камень, женщиной. Борись, если есть силы. Мы сильны настолько, насколько сами позволяем себе. — Ким притопнул ногой и чуть было не уронил пакеты с хоттоками.       — Хён, почему ты делишься со мной такими примерами? Ты бы простил измену?       — Потому что я хочу быть хорошим братом для тебя. — Эти слова ударили Чимина так, как ничто в его жизни больше не ранило, и он опустил глаза, чувствуя, как предательски дрожат руки, — Но вот Юнги… он не я и утверждать за него — не в моем праве. Но если говорить конкретно обо мне, то я бы ни за что измену не простил, как бы не любил. Знаешь, что я об этом думаю? Что для мужчины признаться в измене, значит простить её себе. Так кто-то говорил, но я не смогу вспомнить, кто… — Блондин задумчиво поднял голову вверх, и Чимин лишь сильнее прижал к себе Джина, молясь всем богам, чтобы он ничего и никогда не узнал. Он не может потерять ни его ни Тэхёна.

***

      Аэропорт Инчхон, 09:01       Тэхён садится на свое место в бизнес-классе самолета, откидывает голову на мягкое изголовье кресла, отбрасывает упавшую на глаза длинную чёлку. Такой весь расслабленный и спокойный, не скажешь что вчера порвал подушку, сломал кофейный столик и разбил любимую чашку во время сборов. Знаменитость прикрыл рукой глаза и промурлыкал какую-то популярную песню, дожидаясь подъёма самолёта.       Авиатранспорт поднялся в небо, и тогда Тэхён, посмотрев в окно, с многообещающей усмешкой прошептал:       — До свидания, дорогой Сеул. Жди меня, и я скоро вернусь, тогда всем вам ещё мало покажется. Не провожаете? Ну и ладно, тогда я возьму на себя обязанность и встречу вас с полной отдачей, какую вы ещё не видели.