Oh Come, Favonian Winds

Чимин изо всех сил пытается надеть предоставленную ему животную шкуру, странно висящую на его тонком теле, — месяцы маленьких порций утекли вместе с объёмами его тела. Его мать только что вышла из спальни с грудой тёмно-синей ткани, накинутой на руки. Чимин наклоняется, чтобы она набросила роскошный парчовый плащ на его плечи, её руки дрожат, когда она стягивает серебряную брошь вокруг его горла. Это был самый дорогой предмет одежды в их семье. Чимину трудно встретиться взглядом с матерью, когда она концентрируется на разглаживании ткани, затем вешает кольца, теперь болтающиеся в его ушах, и надевает серебряные перстни ему на пальцы. Её руки задерживаются на его правом предплечье. Когда она заканчивает и поднимает голову, Чимин может видеть горький блеск в её глазах. — Прости меня, Чимин, — шепчет она, наклоняясь и целуя его в лоб. — Я не смогла защитить тебя. Чимин закрывает глаза, чувствуя горячую влагу на своей коже — это слёзы. Он изо всех сил старается не думать об этом — изо всех сил старается не думать вообще. Он качает головой. — Это моя судьба, омони, — говорит он: практичные бесцветные слова спадают с его губ. Его отец стоит рядом с ним со сжатыми губами и стиснутыми кулаками, он поднимает руку, кладя её Чимину на плечо. — Будь сильным, сын мой, — говорит он. — Ты заставляешь меня гордиться тобой. Чимин опускает голову, кладя ладонь на руку отца. Пальцы старшего мужчины холодные, как и кожа, будто он продрог до костей. Это заставляет Чимина чувствовать себя чуть менее напуганным — чуть более уверенным, что он поступает правильно. Когда рука отца покидает его плечо, Чимин попадает в отчаянные объятия своего младшего брата, который крепко обнимает старшего, путаясь пальцами в тканях одежды Чимина, как будто это не позволит тому уйти. Старший брат возвращает объятия с такой же яростью, когда младший зарывается головой в изгиб шеи Чимина. — Теперь ты тут все решаешь, Джихён, — тихо бормочет Чимин, поглаживая по голове своего младшего братишку. — Ты — наследник этого дома, заставь абоджи гордиться тобой, и позаботься об оммони. — Это неправильно, — говорит Джихён, заглушая слова в плече Чимина. — Это нечестно. — Это то, чего пожелали Боги, — спокойно говорит Чимин, повторяя то, что ему говорят все, и ему интересно, говорит ли он это, чтобы успокоить своего младшего брата или себя самого. — Это почёт и честь. Это моя судьба. Затем раздается тихий стук в дверь, и сердце Чимина падает вниз, и в этот момент Джихёну каким-то образом удается сжать его сильнее, и задушенные рыданья срываются с губ его матери. Его отец открывает дверь, и когда он распахивает её, снаружи появляется женщина в кроваво-красном плаще — верховная жрица. — Время пришло, Пак Чимин, — говорит она, и под тенью ниспадающего бархатного плаща Чимин не может видеть её глаза, только красный оттенок её губ. Позади неё вырисовываются две крупные фигуры мужчин, и Чимин знает, что они там, чтобы заставить его подчиниться, если он не будет сотрудничать. Но он слишком горд для этого — они не приведут его к озеру, брыкающегося и кричащего: он примет свою Судьбу по собственному желанию. Чимин холодно выпутывается из объятий Джихёна и медленно натягивает капюшон на голову по самые глаза. Он сознательно не оглядывается на семью, которую оставляет после того, как следует за Верховной Жрицей за дверь. Капюшон служит Чимину для защиты от пристального взгляда жителей деревни, которые следуют за ним к озеру, — он не видит ничего, кроме жалости и презрения в глазах тех, кого, как он думал, он знал и кому доверял. Но тень капюшона не может защитить его от шёпота и сплетен, которые слышатся рядом с ним. — Жаль, он был таким красивым и добрым ребёнком. — Скатертью дорога. — Как ты можешь говорить такое, он просто мальчик. — Он проклят, ты видел этот знак на его руке? Проклятье Судьбы этого мальчика — умереть молодым. — Это то, чего хотят Боги, — это его Судьба. — Это его Судьба. Это его судьба. Жители сопровождают Чимина вниз к озеру, идя за Верховной жрицей, произнося за ней молитвы на древнем языке. Двое мужчин следуют за ним, почти наступая на пятки, готовые в любой момент удержать его, если он попытается сбежать. Чимин видел это раньше, во время двух приношений, свидетелем которых он был в течение своей жизни. Свет солнца исчезает за горизонтом, когда они достигают берегов. Несмотря на холодную зиму, озеро не замерзло, за исключением небольшого отрезка льда, подобного острову, который плавал в центре водной глади. Именно в это время Верховная жрица возносит голос, говоря, что Бог требует жертвы. Верховная жрица ждёт, когда двое мужчин толкнут маленькую лодку в воду. Женщина разворачивается и преклоняет колени перед Чимином, и жители деревни следуют её примеру. — Мы благодарим тебя за твою жертву, Пак Чимин, — говорит она, — и пусть Бог Зимы помилует тебя, и пусть он поприветствует тебя у врат подземного мира. Чимин медленно, беспомощно кивает, прежде чем двое мужчин поднимают его, тащат в лодку и гребут на маленький ледяной остров. Он поворачивается, наблюдая, как Верховная Жрица и берег исчезают в тумане, похожем на дым, поднимающийся из воды. Наконец, когда они прибывают на остров, двое мужчин помогают юноше сойти на белую поверхность. Чимин думал, что они будут грубы с ним, но, несмотря на то, что жители его игнорируют, они будут уважать его, потому что именно его жертва положит конец зиме. Нетронутый снег хрустит под сапогами Чимина, когда он ступает на маленький островок и слышит громкий звук трескающегося льда. Мужчины не встречаются глазами с Чимином, когда оставляют его на острове и отталкиваются ото льда, чтобы плыть к берегу. Юноша стоит на месте, опасаясь, что любое движение приведёт к дальнейшему расколу льда. Он едва может видеть берег в тумане: различим только тусклый свет факелов на расстоянии. Но он может слышать слова Верховной Жрицы, они перекликаются и клокочут при падающей ночной температуре, а её громкий пронзительный голос жжёт его уши. — О, Бог Зимы, — кричит она. — Мы призываем тебя, прими этого мальчика в знак нашей веры. Мы просим тебя пролить твою милость на земли, покончить с холодом и избавить нас от этой зимы! Она повторяет эту мантру снова, и снова, и снова. Чимин закрывает глаза и старается сосредоточиться на своём дыхании. Есть два исхода, пребывания жертвы Бога Зимы на острове. Первый: дождаться суда Божества, когда тепло, которое он дарует, сломает лёд, и жертва утонет. Второй: жертва должна будет погибнуть от сильного холода — умереть к утру. В любом случае: смерти не избежать. Когда тьма наконец спускается, Верховная Жрица прекращает своё пение. Оранжевый свет факелов тоже начинает постепенно рассеиваться: никто не хочет оставаться и наблюдать за смертью жертвы, слышать отчаянные крики тонущего, слышать то, как вода заполняет его легкие, и рыдающие молитвы о пощаде вырываются из горла. Теперь, когда Чимин падает на колени, он начинает чувствовать страх. Он закрывает глаза, сложив руки во время молитвы. — О, Бог Зимы, — шепчет он, облизывая потрескавшиеся и окровавленные губы. — Я молю тебя, пожалуйста, забери мороз и снег с наших земель, проложи путь к весне и прими мою плоть и кровь как дань. Лёд под ногами охлаждает его тело до костей, и его дыхание затуманивает воздух. Он едва может видеть: света убывающей луны недостаточно, а звуки плескающихся вод и вой волков в лесу не облегчают его страдания. Тогда Чимин слышит, как громко ломается лёд. Его глаза распахиваются, и он медленно поднимается на ноги. Услышал ли Бог Зимы его молитву? Чимин изо всех сил пытается проглотить комок в горле, откидывая капюшон назад. Волосы на затылке околели, и он чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь. За ним кто-то есть. Он медленно поворачивается, внезапно осознавая, что перестал дышать. Чимин слышал истории о Боге Зимы, рассказы, которыми пугали детей, чтобы они оставались в своих домах в мёртвые ледяные месяцы. Они рассказывали, что Бог Зимы больше чудовище, чем человек, с холодными чёрными глазами, глоткой, полной клыков, и голодный до человеческой крови. Они рассказывали, что он был неумолимым Богом, который радуется страданиям смертных, обрушивая свой гнев в виде льда и снега. Но эти истории были ложью, потому что перед Чимином стоял мужчина с чистыми белыми волосами и ледяными голубыми глазами. Мужчина такой неземной красоты, что она была просто нечеловеческой. Это был Бог. — Итак, — бормочет Бог, его голос тёмный и густой, как холод воздуха, — ты — тот крошечный цветок, который они преподнесли Богу Зимы. Чимин вздыхает, когда Божество приближается, едва ступая по воде. — Как твоё имя, маленький цветок? — Пак Чимин, — шепчет он. — Пак Чимин, — говорит Бог, и то, как тот смакует его имя, вызывает у Чимина дрожь. Чимин должен стоять на коленях, унижаться и просить пощады ради быстрой, безболезненной смерти, молить, чтобы Бог Зимы утянул его на дно, вместо того, чтобы позволить ему замёрзнуть до смерти, молить, чтобы, когда его тело коснётся ледяной воды, которая выбьет воздух из его легких, и он потеряет сознание, он не почувствовал тонущей боли. Но он не делает этого, он стоит на месте — Бог Зимы наклоняет голову в сторону, брови поднимаются от удовольствия — как будто он читает мысли Чимина. — Что, не собираешься просить, чтобы я сделал твою смерть безболезненной, маленький цветок? — спрашивает Бог, обходя Чимина, и парень следует за его движением, игнорируя разрывающиеся трещины под ним. Он будет держать лицо под взглядом своего палача. — Я не думаю, что мог бы ожидать снисхождения от такого Бога, как ты, — смело шепчет Чимин. Бог вскидывает брови. — Какой храбрый маленький цветок, — ухмыляется он. Чимин глубоко вздыхает, высоко подняв голову, и, несмотря на то, как быстро бьётся его сердце, он не сводит глаз с Бога. — Было бы стыдом позволить тебе умереть. И прежде чем Чимин успевает спросить, что это значит, лед рассыпается. Он слышит только звук рваного выдоха, слетевшего с его губ, прежде чем полностью погружается в воду. Воздух из его легких выбивает, и его тело быстро забывает, как дышать, забывает, как двигаться, и все его мысли останавливаются на одно блаженное мгновение. Он думает, что потерял сознание, но затем его тело отвечает — ледяная вода теперь обжигает, как огонь, и он отчаянно пытается пробиться к поверхности, Чимин глотает нежелательную воду, пытаясь ухватить воздуха, и боль распространяется везде, пока внезапно он не затихает. И где-то в отголосках памяти он вспоминает эту боль, остроту зубов, вонзающихся в его предплечье, тянущих его, напоминающих чешую, и перепончатые пальцы, утаскивающие его вниз, и вниз, и вниз, где наконец его настигает темнота.