Oh Come, Favonian Winds

— Боги спят? — спрашивает Чимин, лёжа перед камином в кабинете Юнги. Количество одеял и мехов, которые накапливались в течение недели, пока Чимин спал в кабинете Юнги, продолжает расти. Холли поселилась у подножия этой кучи, удобно скрутившись на ногах Чимина, и, хотя большой белый волк был тяжёлым, он не возражал, поскольку температура тела Холли давала много тепла его обычно мерзшим ступням. — Не по надобности, — легко отвечает Юнги, пролистывая страницы своей книги, — мы предаёмся своим желаниям: мы спим, мы едим, пьём и наслаждаемся телесной оболочкой. — И ты не хочешь предаться желаниям? Юнги хихикает, издавая хриплые, короткие, редкие звуки. — О чём ты тут спрашиваешь, маленький цветок? Или ты предлагаешь? Жар поднимается к щекам Чимина. — Н-ничего, я не предлагаю — я не это имел в виду. Его смех стихает, и Юнги отвечает: — Мне нравится спать. Чимин садится: — Ты… ты хочешь в таком случае прилечь со мной? — его слова едва превышают шёпот — мысли мчатся быстрее. Юнги не двигается, и Чимин задаётся вопросом, слышал ли его Бог. Но затем он поднимает взгляд, и в этих голубых глазах Чимин ловит очень лёгкую надежду и застенчивость. — Ты уверен? — спрашивает Юнги. — Места для двоих достаточно, — говорит Чимин, — и это странно — спать, когда ты не спишь. На мгновение Чимин думает, что Юнги откажется. Но затем седовласый Бог спокойно закрывает книгу в своих руках и встаёт из-за стола, медленно идя к очагу. Чимин переворачивается, сбрасывая одеяла, чтобы освободить место для Юнги на мехах. Бог останавливает его, наклоняясь и кладя ладонь на руку Чимина. Холод прикосновения Бога выбивает воздух из парня. Но он не отступает, пока Юнги не поднимает руку. — Оставь одеяла, маленький цветок, — говорит Юнги, откашливаясь. — Иначе это заставит тебя мёрзнуть ещё больше. Юнги медленно оседает поверх меха и одеял, прижимаясь к боку Чимина. Холли двигается, встаёт, бежит к Юнги и растягивается под головой её хозяина. Голова Юнги лежит на спине Холли, его волосы почти сливаются с шерстью волка. Бог вздыхает, закрывая глаза. Чимин моргает, он думал, что его сердце будет биться, пропуская удары рядом с Богом, находящимся так близко. Но вместо этого сильный запах сандалового дерева и апельсинов, успокаивающий звук дыхания Юнги и потрескивающего огня замедляют сердце Чимина, и убаюкивают его, приближая к комфорту сна. Чимин не сопротивляется ему, поворачиваясь на бок и засовывая руки под подушки. Он закрывает глаза на мгновение. — Почему они выбрали тебя? — неожиданно спрашивает Юнги. Глаза Чимина открываются. — Что ты имеешь в виду? — Почему они выбрали тебя, чтобы пожертвовать мне? Чимин сдвигается, вытаскивая руки из-под головы и откидывая рукав на правой руке, скатывая слои ткани и поднимая её в свет огня. — На моем предплечье есть этот шрам, — объясняет он, следя пальцем по розовым рельефным следам зубов на своей коже. Он видит, как брови Юнги хмурятся при виде этого, и, в отличие от Сунми, которая коснулась его пальцами, он не трогает следы на коже Чимина. — Я действительно не знаю, как я это получил. Я не помню, я был всего лишь мальчиком, когда это случилось, — начинает Чимин тихим и едва слышным голосом, пока Юнги лежит, смотря на него. — Но мама сказала мне, что я забрел слишком далеко от деревни и оказался у озера. Когда она нашла меня, я был без сознания у берега с этим следом на руке — живой, невредимый, но мокрый и продрогший. Юнги молчит, ожидая продолжения рассказа Чимина. — Она подумала, что это был он — Бог Смерти, который пытался затащить меня в озеро и утопить. Моя мама считала, что Богиня Судьбы остановила его, сказав, что ещё не пришло моё время, — шепчет Чимин, улыбаясь при мысли о своей матери. — Она так старалась, ради того чтобы обезопасить меня, скрыть этот знак, но когда Верховная жрица обнаружила его, она сказала, что этот шрам — знак Бога Смерти, проклятие. Холли утыкается носом в отметины и нюхает их, прежде чем отступить. — У нас ходила история о вожде деревни, который носил на своей коже странный шрам, — продолжает Чимин. — Это было давным-давно, когда чума вызывала ужас в землях. На его шее был след, похожий на укус змеи, и он утверждал, что был благословлён и спасён Богом — но он был убит своей же дерзостью в метель, — так что все считали, что это проклятый знак. Юноша облизывает губы, раскатывая рукав по руке и покрывая свои холодные пальцы тканью. — Жители деревни всегда были настороже рядом со мной после этого, они, вероятно, почувствовали облегчение, избавившись от меня. — Ты их ненавидишь? — спрашивает Юнги. — За то, что пожертвовал собой из-за них? Он садится, и Юнги сдвигается. Бог открывает глаза, поджав губы, когда смотрит на Чимина. Брови смертного сведены, когда он обдумывает вопрос. Чимин качает головой. — Нет, я не ненавижу их. Юнги усмехается: — Либо ты лжешь, либо слишком добр, маленький цветок. — Я был зол и… и напуган, — честно говорит Чимин. — Я не хотел оставлять свою семью. Это было несправедливо, нечестно, таковы были мои первые мысли. Но речь идет не о справедливости — речь идет о судьбе, и... это было необходимо, чтобы спасти мой народ, спасти мою семью — это должно было произойти. Молчание. Чимин отводит взгляд и обнаруживает, что смотрит на длинные пальцы Юнги, лежащие на его груди. —… Чего тебе больше всего не хватает? — Ты о доме? — Угу. Чимин закрывает глаза. — Весны, — отвечает он с нежной улыбкой. — Я скучаю по жаркой погоде: солнечному свету на моей коже, дневному сну, когда я просыпаюсь от шума шелестящих листьев и запаха цветов. Разноцветным бутонам… Он мурлыкает себе на уме, и когда открывает глаза и смотрит перед собой, он обнаруживает, что Юнги тоже сидит с распахнутыми глазами. Как цвета рассвета и заката, оттенки глаз Юнги меняются. Они становятся темнее, острее, когда он злится, — светлее и голубее, когда он спокоен. Теперь же глаза Юнги почти серые. — В чём дело? Бог моргает, глядя в сторону. — Ни в чём, — говорит он. Чимин хмурится: он не верит ему, но он не будет расталкивать Бога дальше. Он зевает, а Юнги вздыхает. — Ты должен поспать, маленький цветок. — Только если ты останешься, — бессвязно бормочет Чимин. — Спасибо.