Розовый я

                    20 октября       Я проснулся от Машкиного голоса — отец собирал её в школу, значит, уже не настолько рано. Мы лежали на моей постели, соприкасаясь лбами и только лбами! Я на правом боку, Ян на левом. В целом, по-видимому, представляя собой симметричную, весьма художественную инсталляцию. Позы были одинаковые, калачиком. Я переваривал сие положение несколько секунд, потом соскочил и пошёл к отцу. Он завтракал, собираясь на работу. Увидев меня, он как-то странно и внимательно на меня посмотрел. Потом вновь много заданий: запретил Яну смотреть телик и читать, оставил шприц с ампулой. Я, сонный и растрёпанный, в трусах сидел и тупо кивал, сказал, что пойду на секцию. Перед самым уходом отец разбудил Яна и вновь установил капельницу. Надев куртку и ботинки, вытурив Машку в подъезд, отец вдруг повернулся ко мне и спросил:       — У тебя всё хорошо? Ты ничего не хочешь мне рассказать?       — …? Н-н-норм-м-мально всё… — удивился я. Отец хмыкнул и закрыл за собой дверь.       Я отправился чистить зубы. И вот там, в ванной, я понял, что имел в виду отец. На моих губах, подбородке, щеке следы крови. Следы ночного Янкиного поцелуя. Бли-и-ин! Что папка обо мне подумает? И тут же мысль: а сам что ты об этом думаешь? Вообще, это нормально, что ты сам вчера выделывал? Не Ян же начал эти домогательства!       Пошёл на кухню, наварил макароны, натёр в них кучу сыра, кинул туда же укроп и сырое яйцо, перемешал — моё любимое варево готово. Для завтрака сойдёт. Зарядил кофеварку. Намочил полотенце, пополз к Яну.       — Привет! Как оно? — фальшиво-весело начал я.       — Оно проснулось! — фальшиво-радостно продолжил он.       — М-м-м? Переходим к водным процедурам! — голосом диктора провозгласил я.       — Как это, право, ново! А что вы процедурить будете? — манерно поднимая брови, тоненько спросил розовый.       — Постараюсь ничего нового не процедурить.       И типа я весь такой феерично-игручий и развесёлый, тряся мокрым полотенцем, заскочил на кровать, помня при этом, что в его руке иголка от системы, и уселся сверху на бёдра пациента. Ян не справился-таки, удивился:       — Нифига себе доктора пошли?!       Я наклонился и осторожно стал протирать лицо и шею. Сегодня без излишеств! Закончив, я всё-таки поцеловал его, но очень коротко и в нос. Сохраняя близкую дистанцию от Янкиного лица, тут же вспыхнувшего красным сиянием, я серьёзно спросил:       — Мы тебе губу порвали?       — Да, — выдохнул он.       — Я не хотел… губу…       — Да?       — Можно тебя попросить? Не надевай больше кольца на брови и губы.       — А волшебное слово?       — Пли-и-из!       — Уж-ж-жасное произношение!       — А так? — И я тихонечко прикоснулся губами к его губам.       — Уже лучше.       — Теперь буду тебя кормить своей любимой едой, — слезая с него, заявил я.       — Даже боюсь представить чем.       Я поймал себя на мысли, что наши поцелуи и поцелуйчики стали уже какими-то привычными, как у семейной парочки. Кормил я его прямо из кастрюли и в той же позиции, сидя на парне. Так действительно было удобнее. И приятнее… Потом я и сам ел, не слезая с Яна.       Розовому мой завтрак понравился. Но пить из моих рук он всё же отказался, кофе выдул и левой рукой. Потом мне пришло в голову с ним заниматься химией, так как алгебра для сотрясения мозга — не айс. Сидя рядом по-турецки, я махал руками. Воплощение многорукого Брахмы и греческого оратора, лично знакомого с Бутлеровым и Менделеевым. Ян послушно внимал и даже задавал вопросы. Он мне позже сказал, что в Швейцарии, где он лечился, химию совсем не преподавали, а математика там была уровня класса так седьмого, поэтому он мало что понимал в лицее.       — А история? А литература? Это вряд ли в Швейцарии преподавали?       — А это сам, интересно же…       — Что может быть интересного?       И Ян меня стал убеждать. Он даже стихи читал, наизусть! Я ни черта в этой лирике не понял, понял только, что я твердолобый боксёр: тонкие материи не для меня — всю романтику на ринге выбили.       Да, первый раз мы с ним так долго разговаривали. Без мата. Чудеса!       Потом был туалет (в этот раз без чудес). Потом я убрал систему, измерил давление, отзвонился отцу. Прибежала Машка — накормил и отправил мелкую в музыкалку. Ян заснул.       Часа в два позвонили парни, и я спустился во двор.       — Дароф! Ты чё, болеешь?       — Не-а, с розовым сижу.       — В смысле?       — В смысле, что у него сотрясение мозга. Батя, чтобы до полиции не доводить, меня обязал отрабатывать… — А самому-то мне как-то противненько от своего независимого и циничного тона. Парни челюсть отвесили. Я им рассказал без излишних эмоций и подробностей про драку с дебилами в подворотне. И ещё рассказал про родителей Яна.       — Ни хрена себе! — Муха вытаращил глаза, он так-то добрый парень. — Это ему тринадцать лет было, в полной сознанке был, когда всё случилось.       — А убийц-то нашли? — заинтересовался Дюха.       — Да не знаю я ничего, думаю в Инет зайти, порыться в давних уголовных сводках…       — Я у отца спрошу, — предложил Дюха. — По-любому дело было громкое, даже если он его не вёл, то слышал.       У Дюхи отец работал следователем в прокуратуре, правда с какой специализацией, не ясно.       — Я и думаю, что шрамы — ну очень странные на животе! — подключился Кот.       — Ты же решил, что он гермафродит! Шутник.       — Так кто ж знал! Извиняться перед ним не буду.       — Да больно-то ему нужны твои извинения!       — Миха, а ты с ним друганом сейчас будешь?       — Н-н-не знаю… Так-то он вроде ничего, нормальный, как выяснилось… Розовый только.       — Это сублимация от психологической травмы, — неожиданно выдал Муха.       — Чё?       — Ну, защита от мира такая…       — Муха, да ты умён, однако! Писихолог! — мы заржали.       — Думаю, что розовость лечится другим цветом! — поддержал ржач Муха.       — Я придумаю, как от розовости его вылечить, — самоуверенно заявил я.       Парни ушли, я тоже отправился на тренировку. Приплёлся домой уставший, уже в пять. Нужно укол розовому делать, я время, блин, проворонил.       Захожу в квартиру — запах жареной картошки. Отец, что ли, дома? Раздеваюсь и на кухню. Этот малиновый Ихтиандр стоит в «ушах», в трусах и в фартуке на голое тело и жарит картошку на большой сковороде. Просто секси! На столе уже готовенький салат расположился в глубокой тарелке и почищенная селёдка из банки. Полюбовался им с минуту. Однако нужно спасать репутацию доктора! Подхожу, тихонько трогая за плечо. Ян вздрагивает, поворачивается и… улыбается МНЕ. Всё, пиздец! Тут я точно понял, что влюбился в него, я струхнул… Начал заикаться и блеять, когда он снял наушники:       — Я-ян! Т-ты должен л-л-ежать. И это… тебе н-нельзя музыку г-громко слушать, короче, это… как его, иди уже в комнату. Я... это, д-дожарю. Ну и, типа ещё того, укол нужно сделать… Уф!       — Проблемы с речью?       — Н-нет, ну… да. И-иди уже!       — Тебя в секции ударили по голове?       — Д-да… вообще-то н-нет. Иди в кровать! Щас Машка придёт, а ты тут в этом…       — В фартуке?       — Ну и в нём тоже, вали в комнату!       — Ладно, ты только не волнуйся так, а то заикой останешься на всю жись!       Он снял фартук и выскользнул из кухни, вручив мне лопатку — мешать картошку. У меня есть время прийти в себя. Дышу. Думаю о сегодняшней тренировке. Блин, он мне улыбнулся! Потом думаю о том, что послезавтра пойду в школу. Блин, у него такие тоненькие косточки на ключицах! Думаю о том, что по физике лабораторная грозит. Блин, почему у него зрачков-то не видно? Вспоминаю, что завтра Светуля приезжает. Блин, почему он всегда в напульсниках, хочется взять его за запястья. Думаю, что у отца скоро день рождения. Блин, а когда день рождения у Яночки? Что я ему подарю? Кому? Ну так Яночке же… А-а-а-а-а! (Это я про себя кричу.)       Собираюсь, решительно иду к любимой заднице (эк меня прихватило!).       — Гони свой зад! Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!       — Доктор, вы в возбуждении, мне страшно.       — Страшно, это когда без возбуждения.       — Бедная, бедная моя задница!       — И что, она тебе отвечает? Поворачивайся уже!       Действую уже не очень целомудренно. Почти полностью снимаю боксёры, ставлю укол в другую ягодицу. На вчерашнем месте, кстати, синяк — не такой уж я профи! Напоследок процедуры шлёпаю его по заднице. И тут же слышу, как Ян хохочет:       — А поцеловать?       Наклоняюсь и целую в гладкую ягодицу — вернее, ставлю засос. И только тогда Ян резко разворачивается:       — Ты идиот?       — Возможно!       — Отвали от меня!       — Уже! — Я победно удаляюсь — по-моему, я справился.       Уже через час мы ели всем семейством Янкину картошку, ему было разрешено сидеть за столом (в этот раз одетым). Вечером прикатили его дядя и тётя. Привезли ему что-то, долго болтали. Я залез в Инет и взял задание по пропущенным урокам (я пай-мальчик). Потом ввёл в поисковик «убийство комаровские 20.. год». Та-а-ак! Информация есть. Но скудная.       Комаровский Эдуард Генрихович — известный в городе N-ске бизнесмен. Владелец крупной строительной компании. Его жена Ольга — хозяйка салона красоты и фитнес-клуба. Красавица. Сыну тринадцать лет, ученик такой-то школы. Фотография. ЭТО ЯН? Зайка с русыми волосиками. Так, грабители обманули ребёнка. Янку, что ли? Проникли в дом, пытали отца, хотели узнать, где деньги. Зарезали мать и отца на глазах у сына. Потом издевались над сыном. Имя не названо, но ясно же над кем. Ребёнок жив, находится в тяжёлом состоянии. Грабители думали, что он мёртв. Ушли, а он дополз до телефона и вызвал полицию. Ужас! Так. Подозреваемые взяты по горячим следам. Главный свидетель (это Ян, наверное) не может давать показания, но доказательств хватает. Суд. Ага, посадили отморозков, дали на полную катушку. Их было трое. Это максимальная инфа. Больше ничего не пишут.       Когда его родственники ушли, Машка принялась читать Яну природоведение. Я, улыбаясь, сидел в кресле и на коленках делал домашку по русскому. Идиллия! Почти. Если бы не мои Интернет-познания.       Завтра ещё один день рядом с ним. Потом я в школу — его на домашний стационар. Уже в ночи, когда все легли спать, Ян шёпотом потребовал, чтобы я никогда не трогал его задницу. И был почти серьёзен. Я почти пообещал и не был так серьёзен. Мы целовались…