Розовый я

             28 февраля       Утром, до школы, звонок от Яна:       — Привет!       — Привет!       — Ты как? — это он у меня интересуется, как у самого пострадавшего?       — Что со мной будет? Я за тебя больше переживаю, у тебя всё хорошо?       — Норм! Ты… это… не теряй меня сегодня, я приболел!       — Это из-за меня? — упавшим голосом подавленно сказал я.       — Нет! Просто ринит. Сказали, что дня три. Из носа течёт нещадно!       — Ты правду говоришь?       — Конечно!       — Учти, у меня дома два врача обитают! Я всё равно узнаю!       — Ой! Уже страшно! — откуда он черпает этот весёлый тон после вчерашнего разговора?       — Я к тебе сегодня приду, после школы! — заявил я.       — У тебя сегодня репетитор, вот и шуруй к нему и сам подставляй свою задницу, а меня не трогай сегодня, у меня сопли! А вот завтра можешь приехать… — он вдруг сник и заговорил совсем тихо. — Мы поедем на кладбище, будет годовщина, если хочешь, я тебя с родителями познакомлю…       У меня аж в горле пересохло:       — Я приеду. Давай не болей!       Во-первых, предупредил, чтобы я не беспокоился. Во-вторых, позвал… Может, он тоже любит меня?       1 марта       На кладбище Ян сначала один стоял около двух слепленных вместе чёрных обелисков. Потом позвал меня. Я просто стоял рядом и держал крепко его холодную ладонь, мы молчали. Потом подошли и его родственники — тётя Тамара и дядя Альберт, — они тоже молчали.       Фотографии на памятниках были неизвестны мне. Мама Яночки улыбалась, отец смотрел куда-то вдаль. Вот и познакомились…       3–20 марта       Март получился тревожный, я это чувствовал. Ощущение чего-то нехорошего. И потом я понял, что мне страшно до Янки дотрагиваться: ему всё равно больно каждый раз, я же вижу! Он себя специально мучит. Я так не хочу. Я всё ещё не знаю, что у него в голове.       После нескольких занятий алгеброй без секса я скис совсем. Ян в один из таких дней, захлопывая учебник раньше окончания урока, вдруг зло мне заявил:       — Знаешь, вали-ка ты домой!       — Почему?       — Потому что хватит! Меня это бесит!       — Задача бесит?       — Ты бесишь!       — Почему?       — Ты меня уже не хочешь? Брезгуешь теперь! Или что? — выкрикивая это, Ян подскочил с места и даже стул уронил. В его глазах опять что-то разрастается, припадок ненависти ко мне — вот что!       — Ян, — спокойно отвечаю я. — Ты говоришь чушь! С чего мне брезговать?       — С того, что меня изнасиловали.       — Я это раньше знал…       Ненависть вдруг сменяется на недоумение:       — Кто это тебе рассказал?       — Никто. Это правда. Я догадался… — и тут я подумал, что нужно изменить тактику, и начал на него напирать. — А ты сам, Яночка, вину передо мной не чувствуешь?       — И какую?       — Ты со мной трахаешься, — почти по слогам проговорил я, — но не любишь! Я не хочу просто траха. Пусть это по-девчачьи, но мне хотелось бы чувства. Я тебе признался, а ты никогда мне не говорил, что любишь.       Ян вроде как удивлён:       — Тебе надо сказать это?       — Мне не надо по «заявке телезрителей»! Особенно сейчас! Это будут просто слова, — я обиженно надул губы.       — Значит, ты понимаешь, что это просто слова?       — Но ты-то эти слова из меня вытянул. И не раз, заметь!       Ян улыбнулся:       — Ну, ты и дура-а-ак... — и тут же мне скомандовал: — А ну-ка быстро поцеловал меня! Боксёр романтичный!       — Это что-то новенькое.       — И поцеловал везде, где я скажу! — и театрально задрал майку и показал на пупок. Я же решил играть до конца:       — Я не могу! Муза возбуждения меня покинула, а деспотичные методы меня возбудить не могут. Вот если бы мне показали стриптиз, то мо-о-ожет быть…       Розовый балбес аж подпрыгнул (не слабо у него настроение как быстро меняется!). Побежал к акустике, что-то потыкал, и из динамиков раздалась тяжёлая медленная музыка. Он развернулся ко мне: вот это похотливая морда!       Короче, стриптиз меня устроил, причём очень быстро! Задыхаемся, а он мне:       — Сказать?       — Не-е-ет, Ян, не сейчас! — закричал я и тут же кончил.       Занятия по алгебре вновь стали приносить не только знания. И всё-таки я стал ждать, что он должен мне сказать, что любит… Ведь любит? Любит! Я это чувствую! Вижу! Но хочу слышать! Что ему стоит?       В последнюю субботу четверти мы чуть не спалились на физре. Как обычно, дерясь за мяч в чаше, мы лапали друг друга под водой — практически легально! Я понял, что возбуждаюсь. Долго не выходил из воды даже после свистка. А Яночка, как всегда, попросился «поплавать пару минут», когда все вышли. Мы с ним стали плавать, типа наперегонки: но я кролем, он брассом, чтобы хоть как-то мои шансы уравнять с его. Парни уже из душа повылазили, а мы соревнуемся, пыхтим. В конце концов он не выдержал и поплыл кролем, чтобы меня обогнать. Гад лживый!       Я сделал вид, что обиделся, демонстративно надувшись, вылез и пошёл мыться. Снимаю плавки, встаю под воду. И вдруг сзади ручки шаловливые меня обнимают и по пузу пальчиками к члену идут. И поцелуи в позвоночник.       — Ян, ты что творишь? — зафыркал я под струёй воды.       — Брось, никого нет! — и начал мне член, уже и без того твёрдый, наминать обеими руками!       — Ёо-о-о! М-м-м! Ян, ты извращенец, ты знаешь это?       — Главное, ты это знаешь…       — Ты хоть двери запер?        — Не-а!       От этой припадочной дрочки, подгоняемой страхом быть застуканными, с одной стороны Борисычем (ужас!), с другой стороны парнями, которые ещё шелестели что-то там в раздевалке (ужас, ужас, ужас!), я разрядился довольно-таки быстро. И мы сразу услышали шаги любимого физрука. Ян отпрыгнул.       — Эй, уже заканчиваем! — Так, вроде кончил! — Что тут намываетесь? Чай не баня.       Я судорожно схватил гель для душа и щедро плеснул на себя, с меня тут же покатилась мыльная пена, прикрывая сперму на полу. Уф!       Андрей Борисыч всё-таки заглянул в душевую (кульбиты с гелем были не зря!):       — А… это вы тут так долго! То пластаются весь урок, то душик вместе принимают. Что за молодёжь? — типа шутит физрук и уходит.       — Ян, ты очумел, что ли? — начинаю разборки я.       — Да всё ведь нормально. Хи-хи-хи!       — Ёще хихикает он, — я возмущённо замолчал.       Моемся. Опять я, грозно:       — Это был секс или любовь?       — Однозначно секс!       — Мог бы и подыграть, — уже действительно обидевшись, пробормотал я. Яночка, чуткий поросёнок, это сразу понял.       — Ми-и-иш! Не обижайся! Ты как дитё прямо!       — Ничего плохого в этом не вижу!       — Тебе опять слова нужны?       — Да, представь себе!       — Я тебе уже много говорил, а ты просто не слышишь.       — Может, ты это во сне говорил?       — Не во сне, причём говорил при всех!       — Да-а-а? Вот уж и вправду какой-то тебе контуженный боксёр достался — нифига не слышит!       — Ой, твоя правда!       — Раз много раз говорил, может, скажешь ещё раз? Что тебе стоит? И даже можно не при всех, а только при мне!       И тут Ян замолчал, прервал наш душевно-душевой диалог, в котором в общем-то стёба было немного… Домываемся молча. И уже в раздевалке Ян мне заявляет:       — Хорошо, я скажу тебе ещё раз. Скоро.       21 марта       В последний день четверти, на английском, Ян мне говорит:       — Не планируй сегодня ничего после школы! Я тебя похищаю «с вещами»!       — Ого! Ты меня будешь использовать как транспорт?       — Нет, как зрителя.       — М-м-м, опять стриптиз, — совсем тихо говорю ему на ухо.       — Ага, — лыбится он мне в ответ.       — Но я собирался вечером на тусовку прийти, — уже нормально говорю Яночке. Дело в том, что вечером в классе сейшен (сначала обжираловка, потом танцы-обжиманцы).       — Стриптиз будет коротким! И потом я тоже на вечер пойду!       — Ты?! Заинтриговал! — это я искренне сказал, я уже привык, что Ян не принимает участия в общественной жизни — никак. Если даже на олимпиаду я его тогда силой пёр, то на всякие досуговые мероприятия его и не ждёт никто.       После уроков мы пошли к моей машине. Янка сказал, что Сан Саныч знает и не приедет.       — Саныч знает про стриптиз? — ржу я. — И мне не сказал ничего, проти-и-ивный!       Когда мы сели в машину и я включил зажигание, Ян велел:       — К музею!       — Круто, стриптиз в музее! Там экспонаты не сдохнут от зависти?       — Ехай давай, а то передумаю!       Когда приехали на площадь, Ян взял меня за руку и повёл в пресловутый «Тет-а-тет». Я, естественно, напрягся и выпалил:       — Краситься не дам… и не дамся!       — Молчи, влюблённый!       Мы прошли в салон. Яна встретила та самая Аня Тет-а-тетовна — полная, симпатичная чернявенькая женщина. И Ян ей говорит:       — Я готов! Давайте будем стричься, как договаривались. А можно мой друг в зале посидит на пуфике, посмотрит?       — Ха, твой друг боится, что я тебе ушки отрежу? — залилась Аня. — Пу-у-усть посидит.       И я сидел, и я смотрел. Смотрел как кино, открыв рот, только попкорна не хватало! Сначала Яна завернули в синюю накидку, потом в какой-то раковине мыли волосы. Потом посадили в кресло и… начали стричь! Аня обстригала лихо — почти всё. До этого волосы Яна были до лопаток, она же оставляла максимум десять сантиметров. Ян сидел с распахнутыми глазами и внимательно следил в зеркале за действиями парикмахера. На подлокотниках я видел его побелевшие пальцы. Что было в этих глазах и пальцах? И страх, и решимость.       Аня колдовала ножницами довольно долго, вокруг кресла валялись странного цвета мокрые лохмотья, жалкие и уже мёртвые.       — Ну, вот и всё, сейчас посушим.       Аня стала гудеть феном, а Ян вздохнул и закрыл глаза. Его волосы стали приобретать правильный цвет — пепельно-русый. Я заворожённо смотрел в зеркало и не узнавал Яна! Зайкой с фотографии он, конечно, не был. Вырос зайка. Скорее оленёнок Бэмби, с глазами в пол-лица, которые не прятались под косой чёлкой. От былого Яночки — только кольца в ухе (их пять, я давно посчитал).       Когда превращения закончились, Аня потормошила Яна за плечи. Проснись, дескать!       — Ну как, нравится? — спросила она Яна. Он испуганно рассматривал себя в зеркало, пробуя на вкус новый облик. Наткнулся в зеркале на моё растрёпанное отражение и спросил меня:       — Ну как, нравится?       У меня даже голос пропал. Я просто закивал головой.       Когда мы вышли из салона, я спросил Яна:       — Это и есть те слова?       Оленёнок Бэмби мне улыбнулся:       — Наконец-то расшифровал! Значит, ещё не весь ум в боксе выбили.       Я обеспокоенно:       — Ян, а ты как ощущаешь себя, ты не будешь меня потом обвинять?       — Непривычно, конечно, но попробую выжить, — неожиданно устало сказал он. И я вижу, что он бодрится. Я вижу, что улыбка такая натужная. И я понимаю, что сейчас в парикмахерской он подвиг совершал: таран наземный — хлоп о землю и в… аду? Что мне сказать ему?       — Ян, я так ценю! Правда! Ты у меня такой сильный и красивый. И не спорь. И не пугайся. Я люблю тебя, и никто тебя не обидит теперь! Я же боксёр, хотя и романтичный.       — Да, ты романтичный, — попытался улыбнуться Яночка.       — Может, не пойдём на вечеринку в класс?       — Ну уж нет! Я же обещал при всех.       И вот я знал, что на вечеринку идти было не надо!       Когда Ян зашёл в класс, все охуели. Другого слова не подобрать. Кот свистнул, а кто-то из девчонок громко так: «Нифига себе!» Пока мы пожирали заботливо купленные родителями пирожные, все, включая Марту, пялились только на Яна. В какой-то момент мне показалось, что праздник сорван, конкурсы приготовлены напрасно, людей уже ничем не удивишь. Ян сидел, как наказанный первоклассник в углу, ссутулившись, уперев взгляд в стол. Что за гильотина ради меня? Только минут через двадцать массового шокового состояния в классе начался отходняк: разговоры, анекдоты и, наконец, спасительные конкурсы.       Когда дело дошло до передвижки столов, чтобы расчистить место для танцев, я, видя, как мучается от всеобщего внимания Ян, подошёл к нему с намерением предложить смыться. И вдруг за спиной голос:       — Ну, поздравляю тебя, Горбатов! — поворачиваюсь — Ленка Малявина. Стоит, скрестив руки под грудью, гордо задрав подбородок. Рядом подружка её, Маринка, тоже фуфыра изрядная.       — И с чем же?       — Как же? С досрочным выполнением плана перевоспитания розового ублюдка! Смотрю и восхищаюсь, его и не узнать. Сломал-таки?       У меня сердце остановилось, и я замер.       — Мы уже отчаялись! Видим, у Мишеньки вроде и получается что-то, но всё как-то не до конца. Ты друзьям говорил, что к последнему звонку розового в человека превратишь, но очевидно, что ты более талантлив оказался!       Я боюсь посмотреть на Яна за моей спиной, вижу, что к нам направляется обеспокоенный Дюха.       — Чем же он тебя, Яночка, взял? — перенимает кошмарную эстафету Маринка. — Вроде пока избивал — ты розовым оставался! Не иначе он любовные сети на тебя раскинул!       — Он это может. Я тебе, дружок мой розовый, по-бабски так скажу, как подружка! Это вообще его манерка — сексом и лаской каких-то своих целей добиваться. Он у нас мужи-и-ик! Поставил цель — и по головам.       — Такой вот он у нас, мачо! Надкусает, бросит и не подавится.       Подоспел Дюха и успел въехать в тему:       — Вы чё такое несёте?       — Правду, Андрюшенька! Видишь ли, одно дело любовью бедной девушке голову дурить. Ты же сам знаешь. Не так давно он меня домогался ради какого-то дела своего важного! — продолжала ехидна-Ленка. — А другое дело бедного Яночку обманывать, ему и так от жизни досталось…       Дюха смотрел на меня в панике, а я в панике не смотрел на Яна.       — Ты, Ян, не заблуждайся, — продолжала свою месть Малявина. — Мы тут буквально дневник вели, отмечали его победы над тобой. Но не переживай, его труды зря не пропали! Ты отлично выглядишь, правда! Такой красивый малыш. Такой сладкий!       Ну, Малявина! Прямо под дых. Дышать не могу. Как больно!       Я резко повернулся. Ян, что он? У Яночки странное выражение лица, как будто он не узнает ни Малявину, ни Зиганшину, ни Дюху, ни меня. Типа кто вы? Я ему тихо говорю:       — Янка, не верь, не верь, это неправда!       И вдруг он заморгал, улыбнулся и громко сказал:       — Не парься, Горбатов.       И я понимаю, что он никогда меня по фамилии не называл. А потом он одним движением снимает часы (мои часы) с левой руки, шагает к Ленке, толкая меня, берёт её руку и укладывает часы в ладонь:       — Дарю.       Ещё раз толкает меня и у-хо-дит. Я — соляной столб. Я не могу даже повернуться, побежать за ним. Я умер, я окоченел, вокруг такая тишина! Да и внутри дыра, чёрная дыра, моё сердце падает, падает, а дна всё нет и нет! Дыра растёт, поглощает моё зрение, слух, разум. Хочется взять дыру за края и стянуть, запахнуть, как запахивает пальто прохожий в ветреную погоду. Меня начинает тошнить и качать, как от морской болезни. Дюха откуда-то из другого мира кричит:       — Ты что наделала, дура! — и звук пощёчины.       Мир начинает мелькать, трястись, вибрировать, какие-то звуки больно застучали в перепонку. Это меня трясёт за плечи Дюха:       — Миха, Миха, догоняй его, иди уже, не стой, он ведь может…       И вдруг удар! Отлетаю от Дюхиного кулака. Включается сознание, вижу растерянную Ленку с красной щекой и осоловелого друга:       — Миха, беги уже! Блядь! Долбоёб недоношенный! Ты что стоишь?       Последнее — дошло! И я побежал. В спину слышу визгливый голос Марты Ивановны:       — Замиралов! Как ты можешь? Что это за выражения?