Бывает

***

Я аккуратно захожу в комнату Мелании и тут же вспоминаю о своей однокласснице Анжеле, которая стала неформалкой и не закончила школу, ее длинные рыжие волосы, обгрызенные ногти, шрамы на руках, похожие на лесенку. И хоть Мелания далека от такого вида, Рих уверял, что он не может с ней справится, что она бунтует каждый день из-за мелочей, что плачет, а потом кричит, чтобы её оставили в покое. — Можно я войду? — мой голос звенит, как струна. Она непонимающе смотрит на меня, словно явно ослышалась. — Я могла бы сказать, что рада вас видеть, но врать грешно. — Остроумно, — улыбаюсь я и беру стул, чтобы сесть возле неё. — Что ты рисуешь? — Это не касается… — она переводит взгляд на меня. — Что вы делаете? Я не разрешала садиться здесь. — Ну, прости, что в жизни не все так гладко, как ты представляешь, — отвечаю я. — Так, можно, взглянуть? Мелания тяжело вздыхает. — Я бы с радостью поболтала, но, как-нибудь в другой раз. А сейчас мне нужно работать над своим персональным ростом, так, что… — ехидно улыбается она, —спасибо, что зашли. До свидания. — Честно скажу, Мелания, ты такая нудная, — признаюсь я. — Рих рассказывал, что ты революционерка, смелая… а на самом деле обычная девчонка с гормональными перепадами настроения. Я давно уже усвоил, что ответная реакция — любая, даже злость — это шаг к преодолению полнейшего безразличия. — Что? — ошарашенно восклицает она. — Сами вы… с перепадами настроения! И скажите Рихарду, чтобы не подсылал ко мне таких великих знатоков, вроде вас. — Что и требовалось доказать, — улыбаюсь я. — Я думал ты панк, металлистка, рокерша… — Вы даже не знаете, что это значит. — Я был панком, где-то в твои года. Она прикусывает губу, чтобы не произнести то, что вертится на языке и тяжелым грузом лежит у неё на сердце, словно свежий слой асфальта. — Я сама придумываю татуировки, — она подталкивает лист бумаги в мою сторону. — У тебя есть татуировки? Я гляжу на замысловатый узор — узел племени маори, сплошные изгибы и завитки. — Ты отлично рисуешь, — одобрительно говорю я. — И, да, у меня есть тату, и даже не одно. — Покажи, — она поднимает на меня глаза. — Мне придется снять верхнюю одежду, — улыбаюсь я. — Боюсь, что Рихард будет против моего стриптиза. — Прошлым летом, когда я была в лагере. я видела пенис. У одного мальчика соскочили плавки, когда он нырял в воду. Не думаю, что ты сможешь меня удивить. Я засмеялся. — Ладно, — мне приходится стащить с себя легкий свитер, но я не раздеваюсь до конца, лишь оголяю плечи. — Вот. — Вау, — она глядит поверх моего левого плеча, большим пальцем бездумно царапая кожу. — Если бы я сделала себе хоть одну, меня тут же вышвырнули бы из дома. — Не думаю, что вышвырнули бы, но… прийти домой уже разрисованной тоже не лучший вариант. — Три года, шесть месяцев и восемь дней, — шепчет она. — И тогда ты сможешь сделать себе татуировку? Она поднимает на меня глаза. — В ту же секунду, когда мне исполнится восемнадцать.  — Что ж, — весело продолжаю я, — я бы хотел ещё одну на шее. — Они ведь что-то значат? — Несомненно. Я расскажу тебе, если ты хочешь. И поговорю с Рихом, чтобы вы начали выбирать салон, где можно сделать татуировку. — Взамен на что? — На то, что ты будешь общаться, — я одеваюсь обратно, — не только со мной. — Я подумаю.

***

Мне всё-таки удалось привлечь Меланию к готовке. Рих, как главный организатор приготовлении лазаньи сразу распределил работу. Мне досталось делать соус Бешамель, ибо с тестом я не дружу, а Болоньезе был занят Меланией и Эмилем. По ходу занятости, девочка сказала, что самое приятное начало выходного дня — это когда просыпаешься и, унюхав что-то вкусное, послушно идешь на запах, зная, что кто-то готовит лазанью. Как, выяснилось, это её любимое блюдо. Я, человек, который не встречался с готовкой этого блюда и лишь слышал громкое название «Бешамель», был удивлен, что этот соус готовится так легко. Сначала надо растопить сливочное масло на сковороде, затем вмешать в муку, а дальше постепенно вливать молоко, тщательно размешивая смесь. Правда, я не знал, что, когда доводишь его до кипения надо постоянно помешивать. — Он пригорел, — едва заметно улыбнулся Рих, — неужели ты не чувствовал, когда помешивал его? — А что я должен был чувствовать? — спрашиваю я, глядя на коричневые кусочки в соусе. — Что оно прилипло ко дну, — он медленно поднимает голову, чтобы взглянуть в мои бесстыжие глаза. — Я же говорил, Пауль… помешивать! — Сейчас переделаю — кисло отвечаю я, хватаясь за сотейник. — Эй, его можно процедить, — добавляет Мелания и берет сито. — Давай сюда. Я опускаю глаза на наши сцепленные руки. — Он уже не будет таким, — Круспе с недоверием посмотрел на меня, затем на Меланию, — всё равно останутся кусочки. — Знаешь, — ободрил я.— Поступай как должно, — и я все-таки забираю соус и отдаю Мелании. Она смотрит на меня. — Спасибо. — Пусть почувствует твоё доверие, — прошептал я тихонько Рихарду. Круспе лишь закатил глаза и пошел дальше месить тесто. Он прикладывал такую силу, чтобы сделать его крутым, что у меня создалось впечатление, что мышцы он накачал именно благодаря тому, что наваливался на тесто всей своей массой. От работы у него покраснели щеки и начал блестеть лоб. Я бесцельно поворачиваю налево, чтобы помочь Эмилю доготовить Болоньезе, который в принципе тоже очень просто готовится. Главное, как говорил Рих, для богатого сильного вкуса нужно карамелизовать мясо, другими словами поджарить до корочки. — Ну, вот, — произносит Мелания, демонстрируя свои старания главному шеф-повару. — Очень даже неплохо получилось. Рих щурится, рассматривая соус, как будто ему дали камушек и он пытается убедиться, что это золото. — Ладно, пусть остается, — одобряет Круспе. — Пауль, помой тогда сотейник. — И почему я должен его мыть? — жалуюсь я себе под нос, направляясь к раковине. — Что ты там бубнишь? — усмехается Рихард. — Бунт на корабле? Я с ухмылкой на лице беру горсть муки со стола и пачкаю его правую щеку, чтобы не трындел. — Ах, даже так, — шепчет он, пока я протягиваюсь через его руку к пачке салфеток, которые находятся рядом с подносом с томатами. Тоненькими волосками на своем запястье Рихард задевает мою кисть. У меня по телу пробегает дрожь. В следующую минуту, может быть, я издаю вздох, а может быть, и нет, но Круспе поворачивается, и на секунду мы замираем от ощущения собственной близости. Я не могу смотреть ему в глаза, мои щеки пылают. — Начните ещё долбиться в десны, — раздается сзади голос Мелании. — Что? — я в ужасе поворачиваю голову и встречаюсь глазами с ней. — Не-е-е-ет! Мы одновременно отскочили друг от друга и отвели взгляды. Круспе потер испачканную щеку. — Выбирай выражения! — восклицает Рихард. Она закатывает глаза. — Что это значит? — спрашивает недоумевающий Эмиль. — Долбиться в десны? — Это не очень хорошее словосочетанием, — мне сейчас необходимо отвлечься. — Словосочетание может быть и нехорошее, — отвечает девочка, желая ещё больше привлечь внимание, — а значение весьма приятное. — Мелания! — вскрикивает Круспе. — Па-ап! — перекрикивает в ту же секунду Эмиль. На кухне повисает тишина. — Я просто пошутила… — бормочет она, усаживаясь на стул. — Зачем так кричать? — Я не хочу ссориться, — выдыхает Рих, — но это было, черт возьми, очень не красиво. Особенно в присутствии Пауля. И Эмиля. — Прости, — с серьезным лицом говорит она. — Ну, вы просто так стояли… вот тебе и камень преткновения, — смеется Мелания. Мне это казалось и чарующим, и смущающим одновременно. —  И ты меня прости, — произносит Рих извинение, широкое и безграничное, как ночное небо. — Так что это значит? — не умолкает Эмиль, глядя на меня своими любопытными глазками. — Пап? — Суть в том… — невнятно начинаю я. — Целоваться, — спохватился Рихард. — Это значит «целоваться». — Да, — поджимаю я губы, — в общих чертах это так. — А причем здесь десны? Я думал целуются губами. Мелания засмеялась. Она так сильно хохотала, что не могла дышать. Я недоуменно смотрю на Рихарда, не зная, что должен сказать. Он открывает рот, чтобы ответить, но вместо него я быстро выдаю: — Просто выражение такое. Не думай

***

Когда лазанья была готова я запихнул в рот большой кусок и мне показалось, будто я никогда не ел ничего вкуснее. Она имела вкус рождественского утра, победу в чемпионате по футболу — и все в крошечном кусочке теста с мясом. — Господи, это невероятно! — я прикрываю глаза от удовольствия. — Не помню, чтобы что-то было вкуснее этого! — Вот-вот, — поддерживает Мелания, уплетая за обе щеки. — Лучше бокса у Рихарда только еда получается! Круспе смотрит мне прямо в глаза.  — Это просто лазанья, — улыбается он. — Ничего особенного. — А тебе как? — обращаюсь я к Эмилю. — Ну, если честно, — он вскидывает свою маленькую ладошку, растопыривая пальцы, — пять баллов! У мамы даже не так вкусно. Правда я не очень люблю лазанью, — сознается он, усмехаясь. — Можно что-нибудь другое? Сладкое желательно. — Миль, ты должен нормально поесть, — ответил я. — Ешь давай. — Да ладно тебе, — вмешался Круспе, вставая из-за стола. — У меня где-то было песочное печенье. — Не надо ему печенья, — останавливаю я Рихарда. — Тебе нужно поесть, — гляжу я на сына. — В этом мире мало проблем, которые могло бы решить печенье. — Да брось ты, — достает Круспе коробку, даже не взглянув на меня. — Один раз можно! Я смотрю на него. — Рих, нет, — восклицаю я, что даже Мелания оборачивается в мою сторону. — Это мой ребенок и я лучше знаю, что ему можно, а что нельзя. — Но он не хочет есть, — утвердительно заявил Круспе. — Зачем насиловать ребенка? У меня такое ощущение, что я сейчас рассыплюсь на части. Всё же было нормально, пока кто-то не решил поиграть в хорошего воспитателя. — Алё, вы чего? — Мелания обалдело уставилась на нас. — Ведете себя, как… — она замешкалась, — как старая супружеская пара, фу. Пусть сам решает, не маленький. — Что ж, — выдавливаю я улыбку, — решай, Миль. Однако сын совсем не выглядит, как человек, который убежден в своем решении, скорее испугавшийся зверек. — Я уже ничего не хочу.

***

Такая женщина, как Агнет — красивая, умная, — мечта любого парня, воплощение всего, чего у меня, наверное, никогда не будет. Все эти годы она оставалась ко мне доброй, даже когда злилась на меня за то, что я не веду достойный образ жизни, или за то, что гублю себя. Она явно не заслуживает звание истерички, и одному Богу известно, почему я не могу заставить улыбаться собственную жену. Вечером я чищу зубы в ванной и как раз сюда заглядывает она. А я ведь только подумал о ней. — Так значит ты поладил с Меланией? — Агнет с таким любопытством смотрит на меня, что я смущенно отворачиваюсь. — Ну, вообще, — я выплевываю пасту, — она обычный подросток. Просто ей не хватает понимания со стороны близких. Трудно расти без матери и отца. Даже если у тебя такой охеренный дядя, как Рихард. — Раньше ты так не думал, — говорит она, и я не делаю вид, что не понимаю, о чем речь. — Мне казалось ты видишь в нём соперника. — В Рихарде? — удивляюсь я. — Зачем мне с ним соперничать? — Ну, может потому что у него рельефное тело, он загорелый, сексуальный и… — Ты находишь? — приподнимаю я брови. — Ага. И горю желанием посмотреть на его брюшной пресс, — ухмыляется Агнет. — Забудь. Я вообще хотела тебе сообщить кое-что. — Слушаю. — Мне надо будет уехать на неделю в Лейпциг, послезавтра в обед. — Агнет, — медленно произношу я,  — тебе уже пора завязывать с этими командировками. Я понимаю, работа и все такое, но… Это уже третья за полгода?  — Я надеялась, что на этот раз все будет по-другому, — говорит она. — Я действительно думала, что смогу увильнуть. — Неужели так будет постоянно? — Не злись, — она кладет мне голову на плечо. — Только представь, как однажды мы будем вспоминать об этом. Нам надо иногда расставаться. Она кладет руку мне на щеку. Потом медленно меня целует — Ты знаешь, что это ради нас, — шепчет она.

***

Если бы меня спросили, ревную ли я Агнет, я ответил бы: нет — хотя мне чрезвычайно не хочется в этом признаваться. Более того — меня унижает сознание того, что я вынужден ревновать именно сейчас! Есть нечто унизительное в том, что она — если уж так приспичило изменить мне — выбрала мужчину, которого я не знаю. Черт! Черт! Черт! Тут я абсолютно беззащитен. Меня передергивает от одной только мысли, что Агнет может полюбопытствовать у абсолютно чужого человека: «А как у тебя дела? Все в порядке?» Потому что у мужчин не может быть «все в порядке»! Я долго ломал голову, пытаясь понять, кто это может быть, но это для меня оставалось загадкой. Чего ей стыдиться? Того, что природа наделила ее безграничной способностью любить? Может она меня дрессировала, как животное, методично и коварно, выдумывала самые невероятные истории — конечно же, совершенно невинные в которые я так отчаянно верил! Я открыл дверь и решительно вошел в спальню. Передо мной сидела на краю кровати Агнет в своей любимой бежевой ночнушке. — Ты мне ничего не хочешь рассказать? — произнес я, держа в руках её телефон. К этому моменту я растерял все слова из своей потрясающей речи, а мысли бестолково путались в голове. К моему глубокому изумлению, она молчала. — Герр Хигинн, так, кажется? — взглянул я на неё, прикидывая, как лучше поступить. — Надеюсь, его не смущает то, что у тебя есть муж. — Пауль, — тихо произнесла она, — я могу объяснить… — Ты с ним встречалась? — моё лицо выразило полную готовность воспринять любой её ответ. — Отвечай! Пауза. Было видно, что ей не хотелось этого цирка, но она кивнула. Я резко выпрямился, казалось, что телефон жжет мне руки. — Ну, что ж, замечательно — произнес я, кипя от злости. — Это было пару раз, клянусь, — она быстро вскочила на ноги. — Боже, я… виновата, прости меня. — Не надо,  — ответил я, улыбаясь сквозь зубы. Я выбежал из комнаты, зажав уши. Ужасно. Слишком ужасно. Вдыхая воздух на полную грудь и перебегая улицы, я думал: «Может быть я зря всё это устроил, может быть она оступилась, так, как я с Рихардом?» Может быть, я надеялся, что в один прекрасный день её высокомерное отношение ко мне чудом переродится в любовь, она прозреет и увидит, кто я на самом деле, поймет, что моё большое кровоточащее сердце переполняет нежность. Я молил об ответной любви, а она всего лишь позволяла любить себя. Теперь я понимаю насколько унизительны были мои старания сохранить наши отношения. Если бы некий высший голос снизошел тогда до меня и сказал: «Все бесполезно, вы не подходите друг другу». Возможно, я и оставил бы всё, я покинул бы её давным-давно. После долгого брождения по городу, я зашёл в бар, и там выпил пару рюмок в одиночестве, никто даже не посмотрел в мою сторону. Думаю, мне стало жалко себя, нахлынули мысли от которых сердце разрывалось и я впервые за долгое время заплакал. Переживает ли кто-то нечто подобное, что нельзя выразить в словах, что неподвластно логике здравого смысла? Хотя неужели я считаю, что существует страна, где все построено на справедливости и любви? Люди наполняются либо любовью и восхищением, либо завистью, злобой и ненавистью. Первые цепляются за крошечную соломинку надежды, и их ждет счастливый мир. Но ни у каждого есть эта соломинка. Сама мысль представлялась мне невероятной, ведь кажется я знаю, кто станет моей соломинкой на сегодняшний вечер.