The Gilded Cage (Золотая клетка)

— Ну, наконец-то, ведьма, — прорычал Северус, когда дверь открылась. — Ты решила, что можно просто забыть обо мне? Пока я здесь не сгнию? — Ой, да ладно, — она закатила глаза. — Это — тюрьма, она создана, чтобы в ней гнить. Гермиона поражалась его наглости. Ему хватало дерзости жаловаться на судьбу за то, что она не вовремя, видите ли, принесла ему рождественские подарки, эти гадкие маринованные грецкие орехи и все такое, в то время как вокруг него в камерах лежат безжизненные тела, у которых никогда больше не будет Рождества, не будет вообще ничего? Он явно не осознавал своего положения. Сдвинув брови, она бросила коробки на кровать. Пока Северус перебирал их, как нетерпеливый ребенок, Гермиона в изнеможении опустилась в кресло. Он оглянулся через плечо. Странно, он был уверен, что она скажет что-нибудь глупое вроде: «О, мой дорогой милый Северус, ты не будешь долго гнить в тюрьме. Мои замечательные храбрые друзья-гриффиндорцы и я обязательно докажем твою невиновность. В конце концов, тебя объявят героем войны, как ты этого и заслуживаешь». Но, судя по безразличному выражению ее лица, Гермиона не собиралась говорить ничего подобного. И слава богам. — Ну, — прервал он ее раздумья. — Где ты была? Ты же не думаешь, что я оставлю твое возмутительное поведение безнаказанным? — Я была занята. — Занята? — закричал Северус, отбросив отличную бутылку 16-летнего огденского на кровать. Прозвучало неубедительно, не рассказывать же ему, что ей надо было проветрить голову, потому что нарглы свили там гнездо и нашептывают на разные голоса противоречивые мнения. Она продолжала оправдываться. — Ты же знаешь, у меня есть своя жизнь. Мы это уже обсуждали. И потом, ты не голодал. — Как патетично! Гермиона, если ты лжешь, то делай это убедительно, а если не умеешь, то и не берись. Где ваша хваленая гриффиндорская храбрость? Она злобно прищурилась: — Я же сказала, что была занята, я не обязана отчитываться перед тобой. И едва ли мне стоит отстаивать достоинства моего дома перед слизеринцем. Снейп пытался спровоцировать ссору? Очень похоже. Как-то слишком по-детски, ей казалось, что факультетское соперничество осталось в школе, но, видимо, он проспал период взросления. — Какая же ты гриффиндорка, — фыркнул он. — Один намек от человека, который ничего не знает. И ты побоялась встретиться со мной, испугалась, что я могу оказаться не простым убийцей. Он что давит на жалость? Или специально нарывается? Гермиона взбесилась: — Да? И каким же это не простым, Снейп? Тебя несправедливо обвинили? Весь мир знает из достоверных источников, что ты убил Дамблдора. Что этот бедный старик тебе сделал? Предложил слишком много лимонных долек? Оскорбил твое чувство моды, одеваясь в яркие отталкивающие одежды? Он определенно не смог удержать тебя от того, чтобы ты смиренно ползал в ногах своего драгоценного Темного Лорда. С удовлетворенной беспощадной усмешкой Гермиона увидела, как он в ужасе отшатнулся от нее. — Скажи мне, Снейп, за что ты так ненавидел директора, что убил его? — Потому что он меня попросил! — Северус свирепствовал, буквально рвал на себе волосы. — Я делал все, о чем этот человек просил меня, если бы он не попросил… — Что ты сказал? — прошептала она. — Он попросил меня сделать это. Он умолял меня, — Северус сидел на кровати, обхватив голову руками. — Как же… моя душа уже была достаточно черна, и Альбус решил, что еще одно пятно на ней ничего не изменит. Я проклят. У меня был гребанный долг жизни перед Джеймсом Поттером, а я… я не просто не вернул его ему, я повинен в его смерти. Это пятно не отмыть и во веки веков. Я проклят, Гермиона, и Альбус прекрасно знал это и решил воспользоваться мной. — В твоих словах нет никакого смысла. Ерунда какая-то: проклятья, черные души, несмываемые пятна… Но она, очевидно, задела его за живое, и он, сидя на кровати, выглядел не грозным приспешником Темного Лорда, а дрожащим испуганным мальчишкой. Гермиона все еще держалась в стороне; было бы неразумно утешать Пожирателя Смерти или приближаться к нему. Дикие животные славились тем, что нападали без предупреждения. Она не знала, откуда у него эти странные заморочки о душах и проклятьях. Едва ли его так воспитывали, Гермиона предположила, что это последствия пребывания в тюрьме. Размышления о жизни и смерти заставляли многих толстокожих преступников задумываться о душе. — Гермиона, в каких именно словах ты хочешь увидеть смысл? Если ты о смерти Дамблдора, то я никогда не видел в ней смысла. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и попыталась вернуть его к более приземленным вещам, ответив на его раздраженный тон мягкостью: — Что ж, начнем с самого начала. Что случилось на той башне? — несмотря на его протесты, Гермиона видела, что ему не терпится поделиться, сбросить с себя тяжесть этой истории. Он удивленно поднял голову: — Это, — прошипел он, — определенно не начало. Конец… только конец… — Северус покачал головой, как будто это действие могло сделать все произошедшее неправдой. — Ты упомянул, что директор попросил тебя убить его, — прикрыв глаза, Гермиона размышляла над тем, что именно это означает, и единственное, что пришло ей в голову — это помощь в самоубийстве… если верить показаниям осужденного Пожирателя Смерти. — С чего бы ему просить тебя об этом? Северус издал сухой невеселый смешок, прежде чем растянуться на кровати. — Вопрос на миллион. Он уверял, что умирает от проклятия кольца Марволо, но я никогда в это не верил, — Северус повернул голову и посмотрел на ведьму. Она внимательно слушала каждое его слово, очень живо напоминая ту одиннадцатилетнюю лохматую девочку, которой не терпелось поднять руку на уроке. Она хотела историю… Ну что же, Северус расскажет ей историю, и тогда, возможно, он обретет покой. Он прочистил горло и начал снова своим мягким шелковым лекторским тоном: — Темный Лорд послал Драко убить директора. Альбус, конечно, знал об этом. — Вот почему он был на башне в ту ночь… — …Не перебивай! — рявкнул он. — Ты так чертовски уверена, что хочешь знать о произошедшем, так потрудись выслушать до конца и не смей перебивать меня, наглая девчонка. Он отвернул от нее лицо, уставившись на серый потолок, продолжил рассказ: — Альбус всегда был сентиментален. Он больше заботился о жизни этого маленького засранца, чем о моей. Он не мог смириться с мыслью, что Драко наложит смертельное проклятие и покалечит свою душу. Их называют непростительными не просто так, Гермиона, и это не имеет ничего общего с Визенгамотом. Воспитанные в традициях, последователи древней магии говорят, что ущерб, нанесенный человеческой душе непростительным заклинанием, делает нас настолько недостойными покоя в посмертии, что ни покаяние, ни самобичевание не смогут склонить чашу весов в нашу пользу. Альбус верил, что спасает Драко от этой участи. Судьбы, на которую он, все же, не возражал обречь меня. Северус замолчал. Гермиона терпеливо ждала, когда он продолжит. — Впрочем, на эту историю я тоже не купился. Драко был дерьмом, какого еще поискать. Вопрос времени, когда он бросил бы непростительное. И мы знаем, что он показал себя довольно искусным в них на поле боя. Боги, в этом он истинный сын своего отца. Северус покачал головой и закрыл глаза, чтобы стереть образы и успокоить раздробленные эмоции, закручивающиеся спиралью внутри. — И, конечно, директор был убежден, что его убийство вернет меня во внутренний круг Темного Лорда и развеет слухи о моем предательстве. Он даже разрешил мне присягнуть Нарциссе. Глупый старик. Конечно, это все упрочило мое положение при Лорде, но только отвернуло от Ордена. Насколько полезен шпион, которому нельзя доверять? Что бы я ни делал, они не ценили. Сведения, ради которых я рисковал своей шкурой и головой, не принимались во внимание, пока не становилось поздно. Они сжигали мои донесения, даже не взглянув. Гермиона не отрываясь смотрела на мужчину. — Итак ты хочешь знать, почему Альбус попросил меня убить его? Пойди спроси его самого, сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю сам. Это была пустая жертва, и Северус знал, что не найдет для нее никакого искупления. Он должен был умереть. Он верил в это с самого начала, чувствуя себя старым ворчуном, с более мертвыми и иссохшими конечностями, чем у директора. Он, конечно, заслужил смерть. — По-моему, это не похоже на убийство, — тихо сказала она. — Идиотка, можешь называть, как хочешь. Не важно, ты придираешься к семантике. Авада есть Авада. Погиб… убит… какая разница? — Намерение? — осторожно предложила она. — Намерение? — он фыркнул. — Я скинул его с шестиэтажной башни. Как ты думаешь, какие у меня были намерения? С минуту они молчали. Гермиона не только потеряла дар речи, но и ее мыслительный процесс замедлился до такой степени, что она с трудом обрабатывала новую информацию. Единственный логический вывод, который она могла сделать: если, и только если, Северус говорил правду, то он на самом деле не предавал Орден. Директор был прав, хотя, его нарисованная копия слегка забыла упомянуть, что смерть была его прямым приказом. Такая бесчестная недомолвка. Он никогда не был тем, кем казался. Сначала нелюбимый преподаватель. С ним было чрезвычайно трудно ладить, у него был абсолютно раздражительный характер, но он был прекрасным преподавателем, и она уважала его. Потом когда они узнали, что он в Ордене, Гермиона пересмотрела все стычки с профессором за четыре года, и оказалось, что их обвинения против этого безжалостного волшебника необоснованны. На шестом курсе ей было очень трудно примириться с предательством Снейпа. Годами они ненавидели и презирали его, и теперь Гермионе нелегко было вновь менять мнение о нем. Слышать об этом из уст стольких людей оказалось тяжелым испытанием. Одно дело слышать, что он невиновен, а другое поверить, принять. Вертящаяся в голове, эта мысль казалась ей странной и чуждой. Глядя на опустошенного человека перед собой, она постепенно принимала правду. Очевидно, он не мог. Присмотревшись к нему поближе, Гермиона увидела, что он винит себя и испытывает болезненное отвращение к самому себе, что выглядит таким… сломленным, и больше не верила, что он заслужил свою судьбу. Ей хотелось плакать вместе с ним, хотя было очевидно, что он не поддастся слезам. Позже, она прольет их за него. Поплачет по некогда гордому волшебнику, который тронул ее сердце своей душевной болью. — Так о чем именно ты думал, когда посылал проклятие? Ты должен был направить некую часть гнева… — Некую часть гнева? Ты действительно такая тупая девчонка? Конечно, я должен был разозлиться, только так посылаешь непростительное, — он замешкался. — Я был взбешен. В ярости, правда. — Почему? — Почему еще? Я злился на этого ублюдка за то, что он заставил меня сделать это. Должен был быть другой способ, но он и слышать об этом не хотел. Когда Великий Альбус, мать его, Дамблдор, решал, что он знает как лучше, или, упаси Бог, работал во имя общего блага, он становился настойчивым и бескомпромиссным. — Но ты никогда не хотел его смерти, — задумчиво произнесла Гермиона. — Зачем бить мертвого фестрала, Грейнджер? — Потому что мы говорим о разнице между умышленным убийством, непредумышленном убийстве и помощи в самоубийстве! — Ох, ебаный ад! — он сел и склонился к ее лицу. Камера была настолько мала, что Гермиона находилась в нескольких дюймах от его разъяренного лица и даже чувствовала запах мятного зубного порошка. — Ты что, не понимаешь? Не важно, почему я убил Альбуса, важно, что я это сделал. Глупым взмахом палочки я убил его, и это моя ответственность, моя судьба. И он не единственная душа на моей совести. Или ты думала, что Пожиратели Смерти были клубом коллекционирования марок? Что мы в перерывах между кутежами пили чай? Что наш беспредел был просто проявлением молодого задора? Как говорится, некоторые мальчишки остаются мальчишками? — Нет… — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тогда прекрати свои расспросы. Самая умная ведьма своего возраста? Неужели? — Но против тебя выдвинуты обвинения только в убийстве профессора Дамблдора. — Я знаю, — сказал он глухо, — мадам Боунс устроила так, что мне придется обжаловать только одно обвинение. — В его голосе звучала странная горечь, как будто он был разочарован тем, что Орден помог ему на суде. — Но это только одно обвинение. — И что, Грейнджер? Визенгамоту не нужно было больше ничего выдвигать против меня. Именно по показаниям Альбуса в свое время суд оправдал мою деятельность Пожирателя Смерти. Обвинение в его убийстве можно было считать двойным ударом. Кроме того, ты не думаешь, что убийства величайшего волшебника Света было вполне достаточно для приговора? — Но только если ты виновен! — она потерла лицо. Почему он такой упрямый? — Остановись! — приказал он. — Я отказываюсь мириться с твоей ложной чувствительностью. Мои руки достаточно запятнаны невинной кровью и без убийства Альбуса. И Грейнджер, если ты продолжишь думать в том же духе, ты хоть понимаешь, к чему приведет твое безумие? Если по глупости ты заставишь Визенгамот отменить их решение, и я покину Азкабан… Неужели ты так жаждешь заключить меня в свои объятия? Что случилось с нашим идеальным браком по расчету? Ты действительно хочешь просыпаться каждое утро в моей постели? — Не совсем, — тихо призналась она, слегка задыхаясь от этих слов. Конечно, об этом она тоже думала. В ней глубоко укоренилось чувство справедливости. Проще говоря, несправедливо осужденные должны быть оправданы. Но если его обвинят в непредумышленном убийстве или пособничестве самоубийству, более чем вероятно, что он уже отсидел свой срок. А значит Гермионе следовало бы смириться и научиться жить, зная, что Снейп невиновен и томится в тюрьме. Ей придется удерживать его там, чтобы избежать выполнения условий этого гребаного закона «О браке». Гермиона знала, что ей изначально следовало делать. Ей следовало выйти замуж за Гилдероя Локхарта. По крайней мере, тогда глубокие дискуссии о морали и грузе бессмертных душ возникали бы только во время просмотра «Крутых девчонок». Ну хорошо, технически она болтала бы сама с собой об экзистенциализме и человеческой природе, а он ел бы свои шоколадные лягушки. Снейп взял с книжной полки коробку и сунул ей в руку. — Твой рождественский подарок, моя дорогая. Возьми его и уходи. У меня больше нет терпения выслушивать твои глупости, и я не хочу становиться причиной твоих «священных войн». Гермиона кивнула и быстро оставила его в задумчивом молчании, но далеко не ушла. Она наблюдала за ним из прорези в тюремной двери… Выглядел ли он умиротворенным? Смягчился? Северус был благодарен ей за поспешный уход. Это дало ему возможность расслабиться. И дышать. Он чувствовал себя на удивление хорошо. Действительно хорошо. Возможно, мудрецы были правы: исповедь полезна для души. Ей не нужно было сочувствовать ему или жалеть его, поскольку он никогда не нуждался в жалости. Прозябать в позоре — да, это было понятно, в конце концов, он был гребаным убийцей, Пожирателем Смерти. Но Гермионе просто необходимо было узнать чистую правду. Как она ее истолкует, целиком зависело от нее. Кто-то должен был просто знать, он не был готов умереть, не поведав никому эту историю. И, честно говоря, бремя, лежащее на его душе, стало немного легче.