The Gilded Cage (Золотая клетка)

Северус лениво развалился в кресле, просматривая очередную маггловскую классику. Африканские страсти разворачивающиеся на фоне французской революции, ерунда в общем. В мыслях он легко представил себе главного героя: этакого очередного Люциуса, декларирующего права и свободы посреди хаоса революции, в щегольском костюме и с безупречной прической. Великодушие главного героя распространялось только на нужды несчастной аристократии, полностью игнорируя положение голодных нищенствующих масс. Люциусу бы очень понравилась такая жизненная позиция. Время от времени он отрывался от книги и украдкой поглядывал на одежду, лежавшую на кровати, почти боясь признать ее существование. Отношения с Гермионой более-менее наладились и, судя по выбору подарка, она собиралась провести Новый год с ним… Только вот он не был уверен, что это хорошая идея. Ее визиты все больше волновали его. Теперь он точно знал, что Боги решили выставить его дураком, послав юную соблазнительную ведьму, чтобы подразнить его. Она даже пахла хорошо. Она не пользовалась духами или другими женскими средствами, просто пахла… хорошо. Естественно. Божественно. Он чертовски хорошо представлял, как губами прослеживает линию шеи от ушка до ключицы, нет ничего хуже, чем чувствовать в такой момент, бьющий в нос, запах духов. Нет, он не думал, что Гермиона позволила бы ему. Конечно, нет. Он недостоин ее, она никогда не снизойдет до поцелуев в шейку, не говоря уже о чем-то большем. Кривозубый, пухлый гадкий утенок вырос и превратился в бойкую, самоуверенную ведьму, которая задевала все струны его души, он и не знал, что у него так много слабостей, и… он хотел ее. За пять лет заключения Северус никогда не дрочил так много, как в последние несколько недель. Ну не то, чтобы много, но до нее он вообще не прикасался к… и считал, что его дни прошли, он планировал постепенно сдохнуть в тюрьме в покаянии и ему было не до «этого». Теперь же шаги, раздающиеся в коридоре, вызывали у него дрожь. Боже, он просто жалок. А вечером она будет в вечернем платье и, без сомнения, с шампанским. Просто отлично. Небо постепенно потемнело, и Северус, отбросив роман, поднял мантию. Изящная. Прекрасно скроенная. Дорогая. Он ощупал мягкую габардиновую шерсть и подумал, нет ли в ней кашемировых добавок. Эту ткань хотелось потрогать. Он позволил себе пофантазировать, что выбор подарка продиктован ее подсознательным желанием прикоснуться к нему, или может… чтобы он прикоснулся к ней. Нет. Должно быть, это выбор ее секретаря. Гермиона никогда не позволит ему таких вольностей. Через некоторое время он услышал легкие щелчки в коридоре. Сердце Северуса забилось быстрее, а веки затрепетали, пока он сосредоточенно вслушивался в перестук. Каблуки. Определенно каблуки. В голове мелькнул образ легкомысленных итальянских босоножек на шпильке и пальчиков с вишнево-красным лаком, но тихий стук в дверь вернул его к трижды проклятой реальности. Гермиона теперь стучала, если ее не сопровождал охранник. Из жизни Северуса ушли грубые приказы и раздражающие осмотры под направленной на него палочкой. В конце концов, он же муж мадам Грейнджер, которая регулярно подкармливает охрану. — Северус? — Я бы открыл тебе, ведьма, но, увы, это невозможно в тюрьме. Тем не менее, добро пожаловать. Обереги замерцали, и дверь распахнулась, Северус опустил глаза к полу, ожидая первого появления соблазнительно непристойных четырехдюймовых каблучков. Он прикусил губу, стараясь сдерживаться. Гермиона непринужденно вошла, без сомнения, не подозревая о том влиянии, которое оказывает на него. Ее восхитительные изгибы, ее изящные ножки могли заставить любую избалованную вниманием чистокровную принцессу лопнуть от зависти. Ремешок со стразами, расположенный чуть выше ярко накрашенных ногтей, идеально подчеркивал божественный изгиб ее стопы. Каблуки черных босоножек не были четырехдюймовыми, но и не столь вызывающе высокие, они заставили его жадный взгляд скользнуть по ее икрам. В конце концов, Северус сосредоточился на ее лице, изо всех сил стараясь не выглядеть как сопливый мальчишка. Гермиона быстро протиснулась в дверь и содрогнулась. Несмотря на то, что она недолго пробыла в штормовых арктических ветрах, ее тщательно заколотые локоны растрепались, щеки раскраснелись, а с холодного носа капала вода. Она надеялась на потрясающе эффектное появление, а получилось, что выглядела как потрепанная уличная потаскушка. Она сбросила шерстяную мантию и поправила черное маггловское платье. Гермиона и без зеркала знала, что ее волосы растрепались, но не стала их трогать. На то, чтобы поправить прическу, уйдет несколько часов. В конце концов, зачем беспокоиться, еще не хватало вызвать очередную порцию насмешек от Северуса, показав ему, что ее волнует ее внешний вид. Поспешно порывшись в синей расшитой бисером сумке, Гермиона вытащила две бутылки шампанского и гордо продемонстрировала их. — Я подумала, что мы отпразднуем Новый год как положено. Северус торжественно кивнул в знак одобрения, в горле у него пересохло, и он опасался, что голос задрожит, как у юного парнишки, впервые страстно желающего хорошенькую девушку. — Как ты думаешь, нам хватит двух бутылок? Я оставила коробку ребятам, но думаю, они не будут возражать, если я стащу у них еще одну бутылку. Гермиона снова зарылась в сумке, в то время как Северус зачарованно уставился на ее икры, согнув одну ногу в колене, она оперлась на кровать. Интересно, подогнутся ли у нее колени, если ее крепко поцеловать? — Ах! — триумфально воскликнула Гермиона, разглядывая два завернутых в бумагу хрустальных бокала. — Почему бы тебе не откупорить одну, пока я поставлю обратный отсчет? Северус остановился полюбоваться. Пробормотав заклинание, она сделала четкий, хорошо отработанный взмах палочкой, и над стеной зависли большие ярко-зеленые цифры, отсчитывающие время. Он снял фольгу и сетку и постучал по пробке указательным пальцем. Раздался громкий хлопок, и пробка отскочила от книжной полки. Пузырьки остались в бутылке. — Северус! Что.? — она широко улыбнулась в ответ на его самодовольную улыбку. — Я не знала, что здесь можно колдовать! Он подавил невольное желание заскрежетать зубами, когда она напомнила ему о его почти беспомощном состоянии, и изобразил на лице очаровательную улыбку. Почему-то в ушах у него прозвучали слова матери: «будь умницей, веди себя хорошо», и он вспомнил, что старается быть обаятельным, ну, или, по крайней мере, вежливым. — Мелочи, милая, только мелочи. Лишь несколько заклинаний без палочки. На пространство камеры наложены ослабляющие способности поля, но мне удалось научиться нескольким трюкам. — Впечатляюще, — просияла она. Она казалась искренней, хотя, возможно, это лишь его домыслы. — Магия, как и любое другое искусство, — самодовольно пояснил он, — увядает от пренебрежения и расцветает, когда ей уделяют внимание. — Что ж, выпьем за это, — ответила она, поднимая бокал. — За внимание: в отношениях, бизнесе, магии… во всем. Всему в мире всегда хорошо было бы уделять немного больше внимания. — За внимание, — тихо повторил он. Северус заметил довольное выражение, промелькнувшее на ее лице, когда первые пузырики пощекотали ее нёбо. Ему нужно обуздать себя, перестать быть таким слабым, прогоняя нечистые мысли о жене. О, какая насмешка судьбы. — Итак, какие планы на год? — небрежно спросил он, удобно усаживаясь в кресло, в то время как Гермиона развалилась на кровати. — Я думаю, — осторожно начала она, — что в этом году я наконец уволю Хоппера. Я слишком долго терпела этого подхалима. Еще планирую найти большое помещение для работы… и я рассчитываю вернуться к исследованию Маховиков времени. Возможно, я поторопилась, отказавшись от него, лишь потому, что за последние два столетия не было ни одного стоящего мага-артефактора. А ты? Чего бы хотел в новом году? — спросила она с ноткой беспокойства в голосе. Она не была уверена, не будет ли дурным тоном спрашивать человека, отбывающего пожизненное заключение, каковы его планы на будущее. Северус вздохнул. Он рассчитывал на нормальный вечер. Немного поесть, немного выпить, надеялся на увлекательный разговор в хорошей компании, но ей хотелось разговаривать только о работе. Она всегда хотела говорить только о работе. Это стало сутью их отношений. Конечно. Гермиона всецело предана долбанной работе. Он мог почти дословно пересказать результаты последних исследований рынка, новые пункты в контрактах с оптовиками, черт, Северус мог воспроизвести в мельчайших деталях сколько и какие материалы были закуплены в прошлом квартале, но у него было лишь смутное представление о том, как она жила. Где она жила. Общалась ли она по-прежнему с этими болванами Уизли и Поттером. Когда Гермиона не говорила о работе в строгой, беспристрастной манере, она была пуглива как котенок. Она ему не доверяла. И это, скорее всего, его вина. Если он надеется, что она когда-нибудь будет смотреть на него не только как на угрозу, редкую диковинку, Пожирателя Смерти или мерзкого бывшего профессора, то ему нужно заставить ее увидеть в нем человека. Может быть, тогда она искренне доверится ему. Может стоит устроить еще одну унизительную исповедь, чтобы завоевать ее доверие? Раскрыть ей свою душу в надежде, что она сможет тоже открыться ему? Неужели ему придется вывернуться наизнанку, чтобы она перестала видеть в нем угрозу? Вполне возможно. Хотя, нет. Скорее всего так и будет. Она выжидающе смотрела на него; он ясно видел тревогу в ее глазах. Что она там спросила? Планы и желания? Нет, так не пойдет. Он не может сказать правду, признаться, что хотел бы запереть ее здесь и никогда не отпускать. Он не мог показать ей свою зависимость и отчаяние. И потом, это прозвучало бы странно, возможно даже жутко. Северус кашлянул и протянул ей дневник зельевара, который выдернул из-под матраца. — Я… — сказал он немного хрипло. — Я мысленно сочинял зелья с тех пор, как мальчишкой играл в мамином саду. — Сочинял? — удивленно прервала его она. Со школьных лет она живо помнила, как он пленил их (ну, ладно, возможно только ее) воображение эмоциональными выступлениями на тему зельеварения, но с тех пор, как она вступила в мир промышленного производства, зелья изобретали и разрабатывали, иногда конечно случалось, что в ходе экспериментов возникали новые, незапланированные зелья, или вдруг обнаруживались полезные свойства промежуточных составов, порой можно было сформулировать предположительное влияние на итоговое зелье тех или иных добавок, но она никогда не слышала, чтобы зелья просто сочинялись с нуля. Он нахмурился: — Я признаю, что сочинять в голове — не лучшая практика, но я все же мастер. Я точно знаю, как соединяются компоненты на разных этапах и как добиться желаемого результата. Гермиона начала листать дневник, ее пальцы и глаза быстро пробегали по его беспорядочно набросанным мыслям и теориям. — Что мне с этим делать? — Я надеялся, что ты найдешь там что-нибудь ценное. Наверное, это и есть мое новогоднее желание — создать реальное новое зелье, пусть даже не лично, — он терпеливо ждал, хотя она не видела, как он нервно переминается с ноги на ногу. — Вот это выглядит многообещающе, — она задумчиво ткнула в рецепт для модификации Костероста, нацеленной на изношенные суставы. — Довольно необычный состав, но вероятно сработает. Я передам его Гибсон, и вы сможете обсуждать ход работы через еженедельные отчеты. — Я бы и сам не прочь протестировать. Я сочинял его для себя. Почти против воли Северус позволил ей увлечь его легкой беседой о «Грейнджер Индастриз». Возможно, это была «безопасная» нейтральная тема, которую он начинал ненавидеть, но все равно наблюдать за Гермионой в такие моменты было приятно. Ее глаза вспыхивали, когда она хваталась за новую идею, и сужались от ярости, когда он бросал ей вызов. Ему никогда не надоест дразнить ее. О, она так легко взрывалась. Ему нравилось, как в ответ на его выпады, она сначала мило сдерживалась, дыхание ее сбивалось, эмоции сменяли друг друга на ее лице, пока она вдруг не начинала исходить искрами, в гневе она была великолепна. А иногда она уходила в себя, потеряв весь задор, и застывала в густом эмоциональном вакууме. И дураку понятно, что такое состояние не правильно, и он дразнил ее беспощадно, пусть уж лучше злится. Гермиона вытащила несколько тарелок с закусками из своей обманчиво маленькой сумки и попросила Северуса повторить ловкий трюк с пробкой. Она была уже немного пьяна, но не видела ничего плохого в том, чтобы открыть вторую бутылку, так ведь принято, сегодня праздник. Северус видел, что ее глаза немного расширились и остекленели, свидетельствуя о том, что она уже поплыла, и с удовольствием открыл вторую бутылку. Она хихикнула: — Говоря бессмертными словами Минервы Макгонагалл, — Гермиона покраснела и подняла бокал. — Храни свой килт. Северус поднял бровь и ухмыльнулся. — Тогда, и я могу предложить тост? За честь Слизеринского дома. — Честь? Какая чушь. — Мадам, вы сомневаетесь в чести дома Слизерин? — Безусловно. Спорим, ты не найдешь ни одного уважаемого слизеринца. Даже не пытайся. Скорее тебе повезет найти одного из мифических зверей, о которых пишет Луна Лавгуд. Честь и слизеринец — это антонимы, совместно они просто не существуют. — Осторожнее, Гриффиндор, — резко предупредил он, — ты ведь в змеином логове. Однако, как я уже сказал, — он поднял руку. — За честь. Заслужи честь. Храни честь. А если не хватит, то отними чужую. Гермиона фыркнула и захихикала, даже не потрудившись изобразить отвращение или шокированную чувствительность. — Хорошо, ты выиграл, — она втянула воздух. — Очевидно, и у выходцев из слизеринского дома есть какая-то форма чести. — Я припомню тебе эти слова, — сухо ответил он.