The Gilded Cage (Золотая клетка)

— Итак… условия, скажем так правления Волдеморта, сильно изменились, когда он вернулся, — размышляла Гермиона вслух. — Держу пари, именно поэтому Фадж и решил, что сможет справиться с ним сам. — Точно. Фадж оказался достаточно глуп, он недооценил Темного Лорда. В первый раз Том умер случайно, надеяться, что, вернувшись, он легко откажется от власти, было грандиозной глупостью. К тому же он перевоплотился во что-то нечеловеческое. Во второй раз в приоритете были уже ром, содомия и плеть. Мне говорили, что это очень похоже на службу в Королевском флоте. Я бы обвинил во всем его приверженность к кокаину, но расщепление души оказывает такое глубокое воздействие на психику, с которым даже наркотики не могут сравниться. Уж я-то знаю. Все тело Гермионы напряглось, на сердце образовался камень мешающий дышать, а в животе скрутило: — Ты делал хоркрукс? — прошептала она. — Что? Нет… долг жизни, — Северус взъерошил свои жесткие волосы, он выглядел таким же напряженным и нервным, как и она. — Я уже говорил тебе, что обязан жизнью Джеймсу Поттеру. Он вскинул голову, ожидая ее реакции, но ее лицо ничего не выражало. Сквозь стиснутые зубы он медленно выплюнул: — Вот почему я злюсь, что Хогвартс не дает ученикам знаний о нашем мире. Конечно, чистокровные не нуждаются в пояснениях, но ведь они так настаивали на том, чтобы все дети могли учиться, значит, надо было продумывать программу обучения под всех. Я был обязан Джеймсу жизнью, а потом ответственен за его смерть. — Косвенно, — вставила Гермиона. — Не важно. Не имеет значения, сколько раз я защищал Поттера от всяких монстров с огромными оскаленными пастями, с которыми ему хотелось завести нежную дружбу, или спасал от угрожающих его жизни ребяческих шалостей, в которые он без устали влезал. Этот долг я никогда не смогу вернуть. Умереть с такой черной меткой означает провести вечность в аду. Думаю, мне стоит пожить в этой позолоченной клетке, ведь я знаю, куда попаду потом. — Я не верю в это. Бог не так жесток, через покаяние и раскаяние ты можешь заслужить искупление. — Гермиона, это лишь доказывает твое маггловское происхождение. — Бог не судит волшебников иначе, чем магглов, — отмахнулась она. — Он любит нас всех, независимо от способностей. Он требует от нас искупления грехов, чтобы мы учились быть лучше. Северус покачал головой и, наконец, оторвался от ее ноги. — Я не собираюсь вступать в философские дебаты о морали и природе Вселенной, если ты будешь применять маггловскую систему ценностей. Скажу только, что по меркам волшебного мира я в полной заднице. Гермиона не могла смириться с мыслью, что Бог относится к магглам и волшебникам по-разному или судит их исходя из разных критериев. То ли из-за ее непонимания его системы верований, то ли из-за ее неспособности донести до него свои ценности, но она не могла согласиться с тем, что несправедливый и безразличный Бог может списать кого-то со счетов просто потому, что тот принадлежит волшебному сообществу. Очевидно, Северус ошибался. Может в ее церкви и требовалось сидеть на неудобных скамьях и петь ужасно скучные панихиды, но ее Бог был прекрасен. Всевышний обладал бесконечным состраданием и милосердием. В глубине души она верила, что Бог понимает человеческие слабости и любит всех, невзирая на неудачный выбор человечества, но она не собиралась проповедовать ему это. Она могла быть властной и напористой, но не проповедницей. Если Северус не готов принять правду такой, какой она ее видит, возможно, Гермиона сможет повлиять на него окольным путем, в слизеринской манере. — Если ты в таком дерьме, то что ты делаешь в тюрьме? Ты сам сказал, что останешься здесь по своей воле. Я абсолютно уверена, что ты можешь сбежать, если захочешь, так почему бы и нет? Вместо того чтобы жить в этой позолоченной клетке, как ты метко выразился, почему бы не жить снаружи? Почему бы не продолжать грешить, раз уже ничего не теряешь? — Я думаю, — торжествующе заключила она, — что в действительности ты веришь в возможность искупления и что это, — она широко развела руками, охватывая маленькую камеру, — твоя попытка самобичевания. Глаза Северуса сузились: — Уверен, ты понимаешь, что понятие добра и зла связано не только с религией. Ты ведь не можешь быть столь наивна? Даже чистые атеисты верят в закон и соблюдают его. — Ладно, этот пункт принимается, — она терпеливо ждала, когда он продолжит. Она хотела услышать его следующий аргумент, чтобы иметь возможность переубедить его, они ведь только начали дискуссию, но Северус сидел в задумчивом молчании. Очевидно, он не хотел больше обсуждать этот вопрос. Напряженно перебирая в уме возражения на его доводы, Гермиона вдруг остро осознала, что совершенно не готова к разговору. Северус был прав: образование в Хогвартсе не предусматривало почти никаких знаний о культуре волшебного мира. Она знала, что большинство волшебников исповедовали то, что казалось ей беспорядочной смесью моно- и политеизма без каких-либо догматических ограничений. Гермиона не совсем понимала, как все это связано, но было странно слышать римские выражения типа «сладкий сосуд Юноны» или «свиньи Цирцеи», небрежно произносимые в канун Рождества. А уж пугающе красочные описания анатомии Мерлина и вовсе поражали. Гермионе всегда было интересно, вертится ли в своей застывшей могиле закованный в лед волшебник всякий раз, когда какой-нибудь сопливый волшебник клянется его волосатыми яйцами. Хогвартс никак не знакомил магглорожденных с культурными суждениями волшебного мира, хотя Гермиона была уверена, что такие уроки были бы интересны всем ученикам. Даже Маггловедение, хоть и факультативно, но входило в программу. А вот изучение магического мира начиналось и заканчивалось историей магии, которая была полностью сосредоточена лишь на фактах и датах, как будто знания о том или ином восстании гоблинов могли помочь детям в будущем. Осознав это, Гермиона почувствовала себя опустошенной, ощущение неполноценности полученных знаний скорбью отзывалось в ее душе. Северусу было неловко, его смутил огонь в ее глазах и правдивость ее страстной речи. С идеологической точки зрения, доводы девчонки были разумны, но как ей сказать: «Я в Азкабане, потому что мне так хочется» и при этом не выглядеть как капризный трехлетний ребенок? Или, еще хуже, как трус. Все было очень просто. Северус жил под каблуком двух хозяев, игнорируя мудрую старую пословицу: «человек не может служить двум хозяевам», и тем самым покончил с одним. К сожалению, не с тем, кого он предпочел бы убить, и теперь ему не хотелось жить. Жизнь в тюрьме казалась обоснованной, особенно если учитывать кошмары, постоянную тошноту от отказа от наркотиков, а также заветные мечты о том, что какой-нибудь забытый дементор, все еще скрывающийся в заброшенных недрах Азкабана, придет к нему и крепко поцелует. — Я по-прежнему считаю, что ты излишне суров к себе. Если ты все же веришь, что есть хоть какой-то шанс получить помилование от любого божества, которому ты исповедуешься, разве ты не должен наполнять свои дни добрыми делами вместо того, чтобы отсиживаться здесь? — О? Ты действительно веришь, что для убийцы возможно искупление? Разве нет ничего святого в твоем воображаемом мире добра и зла? Ты не допускаешь того, что есть предел? Черта, которую нельзя пересекать? Отнять жизнь непростительно, следовательно, это нельзя простить. Даже в вашей маленькой книжечке ясно сказано: «Не убий». — Преднамеренное убийство — это «Не убий», — фыркнула она — а ты явно не убивал преднамеренно профессора Дамблдора или Поттеров. — Семантика, — небрежно отмахнулся он. — А что говорится в вашей книге о последствиях такого греха? Гермиона скривилась. Заповеди были частью Второзакония, но она не помнила, чтобы там были какие-то священные предупреждения о том, что ждет нарушителей. Левит никогда не был ее сильной стороной, но там, кажется, упоминались только сами условия праведной жизни, больше говорилось об обителях, которые следует строить из дерева акации, и о том, сколько зерна следует оставлять на полях. — Черт, — пробормотала она себе под нос. Каковы последствия нарушения одной из самых основных заповедей? Насколько она знала, это был спорный вопрос, и если человек исповедался и попросил прощения… Гермиона мысленно фыркнула, подумав, что вряд ли Северус увидит Иисуса перед смертью. Значит ли это, что его душа проклята? «Не убий» — один из семи законов Ноахидов. Да. Один из самых важных. Он был там, наверху списка заповедей, рядом с надписью «Почитай отца и мать своих». Черт. Еще одно напоминание о том, что она и сама, вероятно, отправится в ад. Изменить память родителям и оставить их в Австралии, едва ли самое лучшее, что могла сделать дочь. Ну что ж. Она критически оглядела Северуса. По крайней мере, в аду у нее будет хорошая компания. Северус прервал ее размышления: — Поскольку очевидно, что у тебя нет готового ответа, позволь высказаться мне. По традиции, мне суждено вечно вкатывать на гору тяжёлый камень, или мои глаза и внутренности будет клевать какая-нибудь птица, пока один из Богов не решит сжалиться надо мной. В соответствии с католическими верованиями, моя судьба — адский огонь и вечные муки, если я не признаюсь во всех своих грехах, не съем несколько лепешек и не позволю какому-нибудь проводнику в небо облить меня водой. Протестанты… я полагаю, что и там что-то подобное, разница лишь в незначительных деталях. Евреи на самом деле не уверены в своей загробной жизни и не слишком много размышляют о ней, но считают, что злые души полностью исчезают после смерти — это, пожалуй, самый приятный исход, на который я мог бы надеяться. Ну и Ислам… там снова адский огонь, хотя я должен буду постараться пересечь мост шириной тоньше волоса. При этом почти у всех маггловских религий есть оговорка, что если я проведу в аду половину вечности или около того, то могу быть прощен. Северус терпеливо посмотрел на нее, готовый к следующему раунду возражений, но Гермиона выглядела совершенно сбитой с толку. Интересно, что еще нужно, чтобы она отказалась от своей попытки переубедить его? Несмотря на то, что он восхищался ее образом мышления, никогда не принимавшим «нет» в качестве ответа, он уже выдохся спорить с ней. Неужели она искренне не понимает, что он уже обдумывал все возможные пути к искуплению? Он сидел в тюрьме. Здесь каждый, поедая баланду, размышляет о своей ничтожной судьбе. — То есть, ты хочешь сказать, что волшебники следуют греко-римским традициям? Неужели так необходимо было скрывать это? — Женщина, ты невозможна! Ты что, ночами не спишь, придумывая мучения для меня, или у тебя само собой получается? — Ну разумеется, — ответила она, пожав плечами. Простого ответа «да» или «нет» было достаточно. Гермиона не совсем понимала собственную улыбку, разве что она все же вывела его из себя, пожалуй, достаточный повод для радостного настроения. — Невероятно. А я еще радовался тому, что знаю, какие струны задеть, чтобы досадить тебе. Мне следовало брать уроки у мастера. То, что волшебный мир неестественно схож со всем римским или, по крайней мере, очень любит латынь, не означает, что все мы молимся римским богам. Или я пропустил жертвенные костры и ритуалы плодородия на поле для квиддича? — на самом деле, если бы он был честен с собой и Гермионой, то признал бы, что видел множество ритуалов плодородия, проходивших на поле для квиддича. А каменные пироги Хагрида можно было принять за жертвенное сожжение зерна в любой день, когда он их «пек». — Итак, профессор, — сказала она, подчеркивая его звание, — если уж я так чертовски невежественна, то учите. На долю секунды Северус выглядел совершенно сбитым с толку, но взял себя в руки. — Все просто. Ведьма или волшебник должны выбрать воплощение Бога или Богини, или и того и другой, которые будут иметь для них значение и придавать ценность их жизни. Если они решат использовать христианских Божеств, то они могут сделать это… — Божество, — вмешалась Гермиона. — Отец, Сын и Святой Дух — едины. — Оставим этот вопрос, обсудим в другой раз. Хватит перебивать. Суть в том, что проявление Божественного на Земле должно быть значимо для индивидуума, иначе ритуалы, связанные с поклонением, бессмысленны. Должен ли я прочитать тебе лекцию еще и о влиянии магии? — Нет, продолжайте, профессор. — Не груби, девочка, ты сама просила, — Гермиона пристыженно смутилась, и он продолжил: — Соответственно волшебник должен следовать традициям и требованиям своего Божества… Независимо от того насколько это просто… — добавил он, нахмурившись. — И избранное тобой Божество требует от тебя продолжать жить, как сейчас, а потом собирается мучить тебя после смерти? — спросила она с недоумением. — Какого Бога ты выбрал? — Это личное! — огрызнулся он. После минутного замешательства Северус неохотно признал, что следует римским традициям. — Я думаю… — наконец заговорила она, погруженная в свои мысли. — Я думаю, тебе следует написать книгу. — «Пожиратель Смерти. Рассказ обо всем, что было.»? — спросил он, изогнув бровь, смущенный ее непоследовательностью. — Ты считаешь, у меня нет права на личные секреты, хочешь, чтобы я стал поводом для сплетен и выгреб все грязное белье, все отвратительные подробности нашего беспредела и разврата? Разве я похож на бесстыдника? — Это ты сказал, а не я. Лично я думаю, что это стало бы для тебя самоочищением, и да, Пожиратель Смерти расскажет свою версию событий, — Гермиона задумчиво постучала пальцем по губам. — Ну, правда, несмотря на то, что «история» уже написана победителями, я понятия не имела о половине вещей, которые ты мне рассказал. Почему бы не написать историю о другой стороне войны? Все достаточно слышали о героях. И потом, ты действительно последний Пожиратель Смерти. Весь твой тюремный отсек полон безжизненных тел, ваша история умрет вместе с вами. Вообще-то, я почти уверена, что ты единственный разумный из тех, кто приговорен к длительному сроку. Понадобилось некоторое время, чтобы понять это, но Гермиона, наконец, пришла к этому выводу. Вот почему она никогда не видела других посетителей, а охранники позволяли ей практически свободно ощущать себя здесь. Этого было достаточно, чтобы любого серьезно напугать. — Я уверен, это по недосмотру. Как только мое положение станет известно Министерству, оно, без сомнения, исправит свою ошибку, — усмехнулся он. Она закатила глаза. — Не обязательно вываливать всю грязь на потеху желтой прессы, я не об этом хочу сказать. Я думаю, у тебя есть история, кстати, захватывающая история, так почему бы не рассказать ее прямо? Кроме того, никто не говорил, что тебя будут публиковать, не в этом смысл. Я просто думаю, что это даст тебе возможность заняться реальным делом, а еще я знаю, что упорядочив свои мысли на бумаге, проще их переосмыслить. Тебе было бы полезно. Именно для этого существует исповедь. Ее идея захватила его воображение, рот Гермионы еще двигался, а в его голове уже звучал повествующий голос. Ему нужно перо… немедленно. Гермиона ухмыльнулась, когда Северус поспешно спрыгнул с кровати, путаясь в ногах и одеждах. Допивая остатки вина, она смотрела, как он, схватив пергамент, начал быстро строчить на нем. Она знала это напряженное выражение на его лице: вдохновение поразило его с такой силой, что он даже не потрудился озвучить свое согласие писать. Она мысленно поставила заметку принести ему еще письменных принадлежностей и немедленно связаться с Луной. Ему нужен хороший редактор, если он соберется публиковаться, несмотря на свои слова, Гермиона была полна решимости озвучить его историю. Она не была на сто процентов уверена, что публика станет ему сочувствовать, но даже если нескольких ведьм и волшебников растрогает его затруднительное положение, это даст ему надежду, в которой он так нуждался. Может она и не сумеет смягчить чувство вины, которое он испытывал в соответствии со своими верованиями, но, возможно, он сможет обрести покой на земле, пусть даже в Азкабане. Единственное, что волновало ее в этой ситуации, это страх привлечь внимание к своему браку. Она рискует, что Министерство наведет справки о состоянии их отношений. Одной этой мысли было достаточно, чтобы паника захлестнула ее, заставив кровь закипеть, а желудок сделать сальто. И все же в какой-то момент она поняла, что этот страх остался позади. Теперь она была готова рискнуть собой ради него. Это была не любовь. Ну… нет. Возможно… Нет. И она не собиралась вязать ему шапочки, но что-то такое было… Чувство без имени. И великий шпион стоил того, чтобы рискнуть. Гермиона тихонько попрощалась с Северусом, улыбнувшись ему, и получила в ответ ворчание. — Ой, как все запущено, — хихикнула она, лишь слегка обеспокоенная тем, что написание книги помешает ей/им вести дела.