The Gilded Cage (Золотая клетка)

Съестных запасов в поместье не оказалось. Эльфы питались безвкусными вареными корнеплодами, которые выращивали на небольшом участке в одной из теплиц, но их Гермионе не хотелось. В кладовке ничего съедобного, по ее мнению, тоже не оказалось. Зато ее осмотр напомнил новоиспеченной хозяйке, что ее дорогой муж томится в тюрьме, и из еды у него тоже лишь отвратительные тюремные помои. Так что пока ватага домовых эльфов мыла, чистила и проветривала заброшенный дом, распевая «Биббиди-Боббиди-Бу», Гермиона отправилась за едой и проверить узника. Северус сгорбился над письменным столом, его спина упорно протестовала против подобного издевательства, но он не обращал внимание на боль, в бешенстве записывая самые личные подробности своей жизни. Отсутствие Гермионы привело его в ярость и заставило вновь пережить некоторые из самых отвратительных моментов. Он не доверял Порталам, если не делал их сам. Никогда не ждал подкрепления во время схваток с любой из сторон, тем более вовремя. Всегда подозревал, что события будут происходить наихудшим образом. Он всегда носил с собой запасную палочку и нож. Он ненавидел, когда к нему подкрадывались, и в его жизни был только один сюрприз на день рождения. Одного раза было вполне достаточно. Он считал, что у Темного Лорда есть и другие информаторы в Ордене. Он не верил в колеса правосудия Министерства. Он предвидел, что чары Фиделиуса ненадежны. Он никогда не откупоривал вино, если не собирался его сразу допить, и не проклинал того, кого не был готов убить. Он игнорировал параноидальные мысли и изливал свою мелкую, уродливую душонку на листы пергамента. Он напишет все. Все мерзкие, отвратительные подробности, чистую правду, все. Если уж делать из его жалкой жизни нравоучительную историю для потомков, то она должна быть правдивой. Он услышал ее шаги в коридоре, на этот раз ее сопровождал этот мальчик — Мальсибер, неуклюже громыхая на фоне ее быстрого перестука. Северус отложил перо, описывающее пытки Лонгботтомов, и стал ждать ее. Он был не в духе. — Четыре раза, Гермиона! — он в ярости протянул руки к стражнику, демонстрируя, что безоружен. — Я пропустил уже четыре приема пищи, ведьма. Надеюсь, ты принесла мне что-нибудь приличное, — его чувствительный нос уже уловил аромат пиццы, а вкусовые рецепторы напомнили, что с пиццей она приносит пиво. — Расслабься, Северус, — прикрикнула она, захлопывая дверь камеры бедрами, так как руки были заняты коробками с пиццей и пивом. — Можно подумать, что ты ни дня не провел в тюрьме, ты же как-то жил без всего этого раньше. — Что случилось? Почему ты вдруг перестала приходить, и что заставило тебя переехать в мое поместье посреди ночи? — Ты знал? — она разинула рот, сбросила туфли и запрыгнула на кровать. — Естественно, — пробормотал Северус, жадно открывая бутылку Биттера. — Как хозяин усадьбы, я почувствовал твое присутствие. — Он не собирался вдаваться в подробности, даже если она спросит. Зная Гермиону, выясни она, что усадьба снабжает его сведениями о ее приходах и передвижениях, она бы нашла способ избежать этого. А это совсем не входило в его планы. — Но как? Знаешь что? Неважно, мне не интересно. А у тебя там забавное местечко. Дональд и Дейзи, да? — Ах. Мама. Она больше жила в мире фантазий, чем в реальной жизни, и всегда была помешана на Диснее, — задумчиво ответил он. — Кто-то из дальних родственников, какой-то дядюшка, тайком водил ее в кино, покупал ей комиксы и все такое. Думаю, именно так она влюбилась в маггловский мир. Жаль, что она влюбилась в маггла. Он был настоящим дерьмом. Он проигнорировал брошенный на него яростный взгляд Гермионы. Как же так, он пренебрежительно отозвался об отце — маггле. Создавалось впечатление, будто она принимала на свой счет каждое его высказывание против магглов. Глупость какая-то. Нет никаких причин, связывать его критику магглов с ней лично, тем более, что он не пытается задеть этим чьи-то чувства. Она же не может говорить от имени каждого маггла или брать на себя ответственность за их действия. И потом, волшебники бывают столь же мерзкими, коварными и страшными, как и магглы, и он не понимал, почему Гермиона воспринимала все это как личное оскорбление. Мысль о том, что она может обидеться из-за его придурка отца, который, скорее всего, не оказал бы ей ни малейшего уважения, показалась ему довольно смешной. Если бы Тобиас был еще жив, то встретившись со своей невесткой, он, скорее всего, пощупал бы ее сиськи и пригласил бы ее отжечь, вместо приветствия. — Я так и поняла из твоей книги, — заметив его удивленный взгляд, Гермиона добавила: — Что? Ты же не думал, что я не ознакомлюсь, правда? Конечно, я читала твою работу. — И что? — закинул он удочку. — Вполне приемлемо. Превосходит ожидания, — поддразнила она. Северус мрачно нахмурился и спрятал лицо за чернильной вуалью волос. — Так и знал, что это чушь. — О, пожалуйста, это просто фантастика, и ты это знаешь. Хотя меня так и подмывало вернуть его тебе с мерзкими комментариями, как ты обычно делал с моими эссе. Но я не стала. — Только потому, что ты слишком мягкосердечна, чтобы сказать правду, — выплюнул он, как будто сам разговор об этом чувстве осквернил его губы. — Это кошмар. — Нет. Ты дурачок, — улыбнулась Гермиона, наслаждаясь его реакцией на ее ласковое обращение. — Потому что это действительно гениально. И мило. Забавно, если уж на то пошло. Северус откинул голову на спинку кровати и глубоко вздохнул. — Не имеет значения, книга никогда не будет закончена. У меня нет конца. — Прошу прощения? Он указал на несколько толстых свитков пергамента. — Мне нечем закончить. — Северус, ты должен сделать намного больше, если хочешь, чтобы книгу опубликовали. — Что, черт возьми, я должен написать, Гермиона? Следует ли мне переключиться на настоящее время и сообщить, что в данный момент я просиживаю свою бледную задницу на мягком матрасе, в ожидании, что моя ведьма принесет мне еще один выпуск периодического издания «Новое в зельях»? Должен ли я упомянуть, что у меня нет целей? Никаких амбиций? Никакого будущего, в принципе? Или закончить словами: «Я все еще не умер!». — А что? Мне нравится. Напоминает строчку из Монти Пайтона. — От тебя никакого толку! — бушевал он, отбрасывая волосы назад длинными пальцами. Его губы сжались в жестокой гримасе. — О, тише. Мне, конечно, нравится идея закончить словами: «Я все еще не умер!». Это все же несколько преуменьшает бесповоротность твоего положения. Вроде как намекает читателю, что еще есть надежда. — В безнадежном положении, — вставил он. — О, так теперь ты хочешь выйти из тюрьмы. Что случилось с мистером я-останусь-здесь? Мне казалось, ты ненавидишь себя. — Нет. Я сомневаюсь, что когда-нибудь уйду отсюда, или даже попытаюсь, — с горечью признал Северус. — Я не хочу обременять тебя своим присутствием. Мы будем несчастны вместе. Ты же вышла за меня, потому что не хотела настоящего мужа, помнишь? — Он поднял глаза и пронзил ее нежным взглядом, полным жалкой тоски. В нем была такая глубокая печаль, она остолбенела от силы его терзаний. Грудь Гермионы наполнилась воздухом, но она не могла дышать, ее пронзила острая боль. Вина и печаль боролись в ее груди. Даже если бы он принял решение реабилитироваться в глазах правосудия, он бы этого не сделал. Для нее. Гермиона была совершенно ошеломлена этим сокрушительным чувством. Он откажется от будущего. От возможного счастья. Ради нее. Она не хотела, она не просила его об этом. Одно дело, если бы ей пришлось пожертвовать своим счастьем ради кого-то другого. Как бы глупо это ни звучало, она была гриффиндоркой. Их учили, что жертвовать собой ради высшего блага — это высшее проявление храбрости. Для Северуса ставить ее потребности выше своих — совсем другое дело. — О, — прошептала она и быстро сделала глоток пива, не зная, как еще прервать этот опустошительный момент. — Ну, гм, а о чем ты писал, пока меня не было? Северус закрыл глаза, на мгновение отгородившись от Гермионы, а его пальцы методично кромсали этикетку пива на идеально ровные полоски. — Я писал о своих друзьях, — прохрипел он. — Пытался найти баланс между ужасной реальностью преступлений, которые мы совершили, болью, которую мы причинили невинным людям, и тем, что они были моими друзьями. Моими братьями. Мы хулиганили, вели себя как негодяи, а порой и как беспощадные ублюдки, но все же еще оставались людьми. Мы… они все еще были людьми. Я больше не уверен в своей человечности. — И? — спросила заинтригованная Гермиона. Северус изящно пожал плечами и потянулся за следующим куском пиццы. — Питер… всегда такой веселый. Младший брат Антонина. Он погиб во время налета. Чертовы Авроры разделались с ним. В общем… Питер заикался, а после нескольких длительных Круцио от Темного Лорда его заикание стало действительно выраженным. Но это было смешно. Особенно, когда он сам не мог произнести «Круцио». Он говорил: «КР… КР… КР… Круцио!». Боллок проклял его, Питер не смог бросить непростительное, чтобы спасти свою жизнь. — Это ужасно! — ахнула Гермиона. — Эй! Было весело. Ты не поймешь, тебя ведь там не было, — пробормотал он. — Во всяком случае, именно такими словами я заканчивал описание большинства историй о периоде становления Пожирателей Смерти. Я пытался передать реальность. Показать людям, что в нас было что-то большее… что мы не просто идиоты-фанатики, прячущиеся за масками и палочками. Черт, большинство из нас даже не хотели делать что-то плохое. — Ну и хорошо. — Вот как? — спросил он очень неуверенно и беззащитно для человека, который большую часть жизни носил непроницаемую маску. Гермиона одарила его лучезарной улыбкой. — Я бы не стала говорить, если бы так не думала. Северус тоже слабо улыбнулся. И несколько минут они жевали в приятной тишине. Гермиона, наконец, сдалась и взволнованно рассказала ему о судебных исках Подонка, переезде в усадьбу Принцев и стайке сквернословящих, поющих эльфов, встретивших ее там. Северусу это не понравилось, но он понял логику переезда «Грейнджер Индастриз» в поместье, только настаивал, чтобы Фулкс пересмотрел защиту территории, особенно после того, как Подонок предал ее. Он устало вздохнул и поднял кружку в молчаливом тосте. — Знаешь, в старые добрые времена я и сам мог бы заняться этим засранцем, но, полагаю, Министерство перецеловало всех приличных бандитов. Жалко. Кстати, я мог бы дать пару советов по решению твоих домашних проблем. Заодно развлекусь. Его так и подмывало добавить, что он убил бы ради нее, если бы она захотела, но он сомневался, что Гермиона одобрила бы этот поступок. С другой стороны, получалось, что негодяев, которым можно было доверить такую работу, не осталось. Как ни патетично, но он последний мерзавец волшебного мира. Конец своего рода эры. И хотя бывали дни, когда ему хотелось содрать с себя кожу и выть на луну, что ж… все было не так уж плохо. Пожиратели Смерти не были совсем злодеями. Возможно, они были психопатами, но у каждого из них были и положительные качества. Даже у пугающей Беллы были свои достоинства. Ну, не в спальне, конечно, хотя многие думали именно так. Тем глупцам, которых манила ее постель, она обычно пыталась оцарапать член своими острыми ногтями, и поделом. Северус тоже однажды поддался искушению, и одного раза было вполне достаточно. Но даже безумная Белла прекрасно ладила с детьми. Кто бы мог подумать. В рейдах, она успокаивала детей, отвлекая их от пыток родителей. Она сажала их на колени и тихонько нашептывала им сказки, пела песенки. Она всегда оберегала невинных и, если Темный Лорд приказывал убить всех, включая детей, она старалась делать это сама, как можно более быстро и безболезненно. После таких рейдов она бывала безутешна и вымещала злость на любом похотливом кобеле, который попадал под ее чары. Он никогда не испытывал радости в годовщину последней битвы. Один из охранников, Кули, всегда приходил в этот день и пытался изводить его тем, что вероятно считалось язвительными оскорблениями. Северус никогда не встречал более глупого равенкловца. Весь остальной мир, вероятно, праздновал этот день как обычно, в пабах. Северус представил себе, как ничего не знающие об этой истории волшебники, которые, к тому же едва ли когда поднимали палочку в бою, выходят на улицы, чтобы напиться вдрызг, поднимая тосты за Гарри, мать его, Поттера. Северус не понимал, как торжество победы затмило значительные потери. С обеих сторон. Находясь в центре двух противоборствующих сил, Северус вынужден был смотреть, как его друзья умирают от рук друг друга. И он чувствовал себя предателем… по отношению ко всем им, с обеих сторон. — Что бы ты сделал? — спросила Гермиона. От внимания Северуса не ускользнуло, что ее широко раскрытые глаза были прикованы к нему. Она наклонилась вперед, ловя каждое его слово, а румянец заливал ее щеки. Северус выгнул бровь, увидев жаждущий блеск в глазах жены. Возможно, она одобрила бы небольшое кровопускание. Очаровательно. — Я бы выследил его и в самых простых выражениях дал бы ему понять, что, если он будет угрожать моей жене или ее предприятиям, то его труп никогда не найдут, хотя в качестве любезного жеста я позабочусь о том, чтобы его вдова получила достаточно средств, чтобы провести надлежащие похороны. Пожалуйста, пойми, Гермиона, я прибегну к физическому насилию только в случае крайней необходимости. В конце концов, это было бы не спортивно, он ведь сначала предупредил тебя о своих действиях. — А если он будет упорствовать, что тогда? — Гермиона бессознательно облизнула губы и почувствовала волнующее возбуждение, ожидая услышать, как Северус описывает жестокое кровопролитие своим шелковым, мурлыкающим голосом. Он наклонился вперед, ближе, так близко, что слышал ее поверхностное, тяжелое дыхание и видел, как вспыхнули ее расширенные карие глаза. Северус ухмыльнулся, он повидал немало ведьм, текущих в трусики, от осознания, что на них обратили внимание плохие мальчики, но не был уверен, что хочет, чтобы она представляла его совершающим акты насилия в таких обстоятельствах. Северус вдохнул теплый жар феромонов, исходящих от нее, его талантливый нос уловил легкие следы ее возбуждения. — Гермиона, я бы выполнил свою угрозу, — пробормотал Северус, растягивая слова самым чувственным образом. — Никто не причинит вреда тому, что принадлежит мне. Его глаза сузились и сфокусировались на кончиках ее пальцев. Они поднялись до ключицы, где она рассеянно поглаживала кожу между грудями и впадинкой на шее. — О да, Гермиона, — проговорил он с глухим урчанием. — Ты моя. Она громко сглотнула, чувствуя, как его пристальный взгляд пронизывает ее насквозь. Она знала, что сгорает от желания, ее соски болели под чашечками лифчика, и жидкое тепло уже намочило ее трусики. Она знала, что если задержится здесь еще на какое-то время, наслаждаясь его всепоглощающим присутствием, то его чуткий нос укажет ему на происходящее. Она не знала главного, беспокоиться об этом было уже слишком поздно. — Я… — прохрипела она и снова сглотнула, — я должна идти… это было… мило, Северус. Как всегда, спасибо за компанию, но мне действительно пора. Он торжествующе ухмыльнулся, когда она выскочила за дверь и побежала, словно за ней гнались. Быстрый перестук ее каблуков доставил ему больше удовольствия, чем он получил бы, если бы она осталась. Северус валялся в кровати, размышляя о своей упрямой маленькой ведьме. Гермиона вырубила себе место в каменных стенах его существования. Через некоторое время он почувствовал, что защита его дома ослабла — она благополучно завершила долгую Аппарацию до дома. Мгновенно охватившее его облегчение смыло ощущение ее всепоглощающего возбуждения. Он как будто совершенно ослеп, остро почувствовав силу желания жены. У него перехватило дыхание, и он попытался сосредоточить все свое внимание и энергию на ведьме. Гермиона вся горела, словно годы самоотречения сговорились обрушиться на ее тело и душу одновременно. Если бы она не сбежала, то не известно, что сделала бы с бедным волшебником. Привязала бы его к кровати? Навязала бы ему себя? Пока она бродила по темному лабиринту смежных комнат в поисках своей кровати — любой кровати — эти предложения, как и множество других странных мыслей вспыхивавших в ее голове, казались весьма заманчивыми. К счастью, она нашла небольшой ортопедический матрас, который эльфы приготовили для ее будущей постели. Желая почувствовать себя полностью окутанной, она охапкой подложила под себя пуховые подушки. Приятная мягкость укачивала ее, окружая со всех сторон. Гермиона жаждала прикосновения к своей коже, пусть даже не возлюбленного, которого ей хотелось обнять. Северус провел рукой по своему раскрасневшемуся лицу, он слышал ее боль, чувствовал ее настойчивое желание и приподнялся на локтях и коленях, мысленно накрыв ее тело своим. Тихонько застонав от ощущения хлопковых простыней вместо ее податливых бедер, он пытался одновременно не потерять концентрацию на ее ощущениях. Его член раздулся и мучительно наполнился кровью, желая ответить на ее призыв. Гермиона поерзала в постели, торопливо стягивая джинсы и трусики, одновременно пытаясь задрать блузку и сбросить кроссовки. Ее тело горело. Его слова поразили ее воображение. Северус. У нее никак не получалось быстро раздеться, ей необходимо было удержать тот момент в камере, когда все ее существо ответило полным восторгом на его подавляющую мужественность. «Мужчина!» — кричало ее женское тело. Северус. Перед ее мысленным взором снова промелькнул, казалось, давно забытый образ Северуса, как он на полу камеры, обнаженный до пояса, с блестящим от пота торсом, отжимается, его быстрые скользящие движения вверх-вниз. Ее глупое любопытство, тогда все это не показалось Гермионе даже отдаленно чувственным. А сейчас ее тело реагировало на твердые линии живота, худые плечи, дорожку волос от пупка. Воспоминания об этом моменте всплывали в ее сознании. Снова и снова. — Черт, — заскулила она, швырнув джинсы через всю комнату и, похоже, опрокинув что-то. Естественно она не собиралась вставать и прибираться, не сейчас, когда ее пальцы, наконец, нашли точку сосредоточения ее боли. Первое же поспешное прикосновение к болезненно набухшему клитору пронзило ее тело силой ощущений, нервные окончания завибрировали, спина приподнялась, выгибаясь, умоляя о продолжении. Она терла и пощипывала маленький бутон, стонала и извивалась, чтобы лучше добраться до него. Глаза ее закатились, она представляла себе… Северуса… его голову между ее раздвинутых бедер, его готовность ласкать ее складки и самодовольную улыбку чеширского кота на его лице мокром от ее соков. Все это казалось таким правильными… совершенными. — О Боги, я не могу этого вынести! — он вскрикнул, упираясь бедрами в матрас, на котором всего полчаса назад лежало ее мягкое тело. Большим пальцем он надавил на вздувшуюся пульсирующую вену, тянувшуюся по внутренней стороне его члена. Его Гермиона. Он чувствовал, как нарастает ее напряжение, знал, что она трогает себя, но мог лишь надеяться, лишь мечтать, чтобы она думала о нем в этот момент, чтобы жаждала именно его прикосновений. Северус погладил чувствительную кожу, его ладонь напряглась, когда он представил себя входящим в ее лоно. Зрачки Гермионы расширились, и она со стоном произнесла его имя, принимая его. — О черт… — воскликнула она, погружая палец во влажный жар своего тела, согнув его, чтобы дотянуться до чувствительного местечка, в то время как большой палец продолжал нетерпеливо терзать пучок нервов, заставляя ее извиваться и дрожать. Ее голова моталась из стороны в сторону, бедра дергались, но этого было недостаточно. И тогда Гермиона бешено вонзила в свою трепещущую плоть три пальца, представляя, как Северус трется о нее, его запах, его темные глаза, его тело накрывающее ее… ее пальцев было недостаточно… почти недостаточно… Ее голос сорвался, и она пронзительно закричала, Гермиона застыла на мгновенье и содрогнулась под натиском пронзивших ее ощущений. — Гермиона, — прохрипел он, когда густые молочные струи его сущности ударились о матрас. Северус перевернулся на спину, не обращая внимания на мокрое пятно, и уставился в потолок сквозь тяжелые веки. Он чувствовал, что она отдыхает, в то время как Гермиона обняла подушку и зарылась в одеяло. Утром он займется рационализацией их отношений. Утром он подумает, что произошедшее может значить для них. Но сейчас спать. Глаза Северуса крепко закрылись, сон быстро овладел им. Гермионе повезло меньше. Она провела ночь удовлетворенной, но разочарованной. Сердитой. Не за то, что поддалась желанию помастурбировать. Нет, в мастурбации нет ничего плохого. Она была совершенно здоровой и нормальной. Тем более, что Северус никогда не узнает, что она прикасалась к себе, не говоря уже о том, что она фантазировала о нем. Ее разочарование было вызвано совсем другим. Трех пальцев было недостаточно. Совсем нет. Ничто не заменит хорошего секса. Ничто в мире не могло сравниться с теплым бархатистым членом, скользящим в ее жару. Ничто не передаст ощущения первого пронзительного вхождения, от которого у нее всегда перехватывало дыхание. Даже большие, вибрирующие или вращающиеся, работающие на батарейках имитаторы не смогут соответствовать. Да, она довела себя до оргазма, первого за несколько лет. Но во многом это было жалко и грустно, и вряд ли заслуживало называться оргазмом. Без жаркого взрыва, омывающего ее внутренности, это было совсем не то. Это было завершение без удовлетворения. Чертовы зелья… Гермиону скрутило, и это было очень плохо…