The Gilded Cage (Золотая клетка)

Гермиона ждала Джинни на ланч. Готовый экземпляр «Ex Intempestivo Pax» Северуса лежал на столе в одной из модных кафешек, которые выстроились вдоль преображенного Лютного переулка. Гермиона могла бы поклясться, что в кафе когда-то была лаборатория запрещенных зелий, но никаких неприятных запахов не наблюдалось. Впрочем, она подозревала, что здесь использовали ее Зачарованный натуральными ароматами освежитель воздуха, чтобы усилить аппетитный запах свежеиспеченного хлеба и чеснока, исходящий из кухни. Слегка постукивая кончиками пальцев по поверхности стола, Гермиона стиснула зубы. Ее затея с книгой проваливалась. Она, грубо выражаясь, грозила превратиться в катастрофу. Гермиона только-только добралась до отредактированной Луной версии рукописи, но едва пробежав пару глав, с холодным ужасом поняла, что Северус будет в ярости. Текст был изменен почти до неузнаваемости. О, его голос никуда не пропал, это все еще была его история, но все акценты были усилены. В книге Северус представал как загадочный, мрачный и задумчивый персонаж. Впрочем, Гермиона бы первая сказала, что он и в жизни был таким, и… В общем, проблема была не в этом. Точнее, она не могла точно определить, что было не так, только чувствовала, что что-то было. Как будто была личность, а стал персонаж. Идеализированный. Луна удалила все страницы, полные непристойностей и голых тел, и теперь Гермиона легко могла представить Северуса в пыльном пиджаке с чувственным хмурым взглядом, потной грудью и килтом. Ну, возможно, не килтом, но как минимум повязкой благородного пирата. Чертова Луна. Она превратила его в более симпатичного человека, такими мечтали стать обычные ведьмы и волшебники. У книги были все задатки бестселлера. Черт, черт, черт. Северуса хватит удар. Но при этом Гермионе все равно придется посоветовать ему опубликоваться. Нет, не посоветовать. Настоятельно потребовать. Да, она нуждалась в том, чтобы его история была услышана, и теперь когда это стало реальностью, она не могла отступить. А учитывая то, чем она согласилась рискнуть… Боже, помоги ей, если кто-то узнает, что ему запрещены полноценные отношения с женой. Гермиона снова съежилась, зная, что ей остается только надеяться, что никто в министерстве не догадается о ее плане. Она пошла на очень большую авантюру и теперь не могла позволить себе проиграть. Хотя, возможно, это пойдет ей на пользу. Конечно, она лишь принимала желаемое за действительное, но вдруг Министерство решит, что закон «О браке» важнее, а Северус не так уж и виноват, и раз у нее и ее сексуального, романтично-угрюмого мужа нет нормальных супружеских отношений, то надо изменить его приговор, чтобы они могли выполнять условия закона «О браке». Гермиона громко фыркнула, быстро поднеся руку к лицу и оглядывая кафе на случай, если кто-нибудь услышал ее. Никто даже не взглянул в ее сторону. Это было бы божественно. Ей было бы стыдно просить Визенгамот от его имени разрешить супружеские визиты, но черт побери. Она оставила эту мысль и плавала в приятных воспоминаниях, пока официант не подошел наполнить ее бокал. В последнее время Гермиона часто позволяла себе мысленно перебирать ночи проведенные в Азкабане. Если бы она только знала с самого начала то, что знает сейчас, она бы постаралась бы дольше задерживаться рядом со своим угрюмым мастером зелий. Нет, наверное, нет. Он ведь и правда был отвратительным бессердечным мерзавцем. Нет. Не бессердечным. Теперь она это знала. Когда Гермиона прочитала в книге его отзывы о другой ведьме, это было похоже на резкий удар, выбивший воздух из легких. Это ошеломило ее. Другая женщина. Северус ни разу не упомянул ее имени и не дал точного описания ведьмы, которую называл своим ангелом, но он точно любил ее. О боги, Гермионе казалось, что ее сердце предали. Читать о его безответной любви к какой-то очаровательной ведьме, которая была у него раньше, и видеть в уверенности, с которой он писал о своей неизменной любви к ней, что его сердце все еще принадлежит той, другой. Неужели это та самая танцовщица живота из Хогсмида, с которой он когда-то спал? Нет. То были случайные отношения, или, по крайней мере, такие, о которых он хотел поговорить. Гермиона никогда не слышала, чтобы он говорил о какой-то другой ведьме, и, вероятно, никогда не услышит, учитывая то, с каким почтением он писал о ее неземной красоте, которая до сих пор преследовала его. Тьфу. Как можно соперничать с безымянной, безликой ведьмой. Гермиона никогда не была достаточно красива, чтобы хоть сколько-нибудь привлекать этим внимание. А Северус еще описал любовь всей своей жизни как академически одаренную. Высокая похвала от требовательного профессора. А Гермиону он даже за ее ум никогда не выделял из сотен других. Было ли в его сердце место и для нее? Может быть, воспламеняя ее желание, он представлял себе кого-то другого? Боже милостивый, неужели она была заменой? Впрочем, судя по поэтической прозе, которую Северус использовал, описывая незнакомку, Гермиона была плохой заменой той, которая завладела его сердцем. Она знала, что ведет себя неразумно, но упоминание об этой поднятой на пьедестал ведьме, как паутина пронизывало все повествование. Гермиону тошнило от зависти, и, еще не зная, кто эта безымянная женщина, она заранее презирала ее. А ощущение, что он еще что-то скрывает, воспринималось, как удар под дых. Таинственная ведьма была звеном, которое каким-то образом связывало обе войны, но Гермиона не могла вспомнить никого, кто подходил бы под его описание. У нее не было даже имени незнакомки, но у нее были друзья, и она умела проводить исследования. Это было совершенно неразумно. Ревность не рациональная эмоция. Но в том, что касалось сердца, Гермиона никогда не умела быть разумной. Да, она легко училась и могла без труда победить любого волшебника, который вступил бы с ней в научный спор, но она была совершенно не способна контролировать себя, когда дело доходило до ее собственных, порой иррациональных желаний. Это была область, в которой она плохо ориентировалась и ее порывистость, порой приводила ее жизнь к более драматичным событиям, чем следовало. Но, с другой стороны, если бы она могла контролировать беспорядочные эмоции, которые испытывала, влюбляясь, она, вероятно, вышла бы замуж за Чарли. Нет, она никогда бы не вышла замуж за укротителя драконов. Он просто не смог справиться с ней, оказалось, что с огнедышащими рептилиями ему легче общаться. Гермиона знала, что когда ее эмоции зашкаливают, она теряет контроль. А когда она теряет контроль, она… хорошо… ведет себя, как полная дура. Она не привыкла выходить из себя, но когда это все же случалось, то реакция ее бывала неадекватной. Эта мысль заставила ее фыркнуть. «Неадекватно» — не совсем подходящее слово для описания ее иррациональных приступов отчаяния. Ужасно? Яростно? Лучше не терять контроль. Никогда. Похоже, единственное, что она могла сделать в этой ситуации, это установить личность таинственной незнакомки. Гермионе всегда удавались расследования. А расследования, касающиеся ее волшебника, нельзя считать пустой тратой времени. «Возможно, — думала она, — если я узнаю, что свело их вместе, что привлекло его в той ведьме, то может быть, тогда у меня появится шанс завоевать хотя бы малую толику той любви, которую он испытывает к ней». Или, по крайней мере, попытаться разрушить свою любовь к нему, поняв, что шансов на ответное чувство нет. Нет, это было бы жалко, но Гермиона и раньше понимала, что она слишком жалкая для любви. В любом случае исследования будут оправданы. Исследования — это всегда хорошо. И на этот раз она копнет глубже. По крайней мере, она знала, с чего начать. Больше никаких поисков документов в Министерстве. Ее пальцы забарабанили по обложке книги Северуса, а губы изогнулись в проказливой улыбке. Он снабдил ее всем необходимым, и теперь она знала, где искать. И она начнет с человека, который избегал ее больше всего. Гарри. Северус посвятил лишь четыре коротких фразы тому, что, как он считал, должно было стать его последними моментами в битве. Но многое из написанного было для Гермионы новостью. О, она помнила, как смотрела на этого человека, бледного и истекающего кровью, сидящего на покрытом пылью полу, как из него вытекали серебристые потоки воспоминаний. Она даже дала Гарри флакончик, чтобы собрать их. Такое не забывается, но они не ходили к Омуту памяти. Только Гарри. А он никогда не упоминал о том, что в них было. Впрочем, она никогда и не спрашивала. Сначала был злобный грозный тиран, кричащий об окончании битвы, в то время, как вокруг остывали трупы ее друзей. А потом этот инцидент как-то вылетел у нее из головы. Тогда воспоминания профессора Снейпа действительно не казались ей важными. Незначительная деталь на фоне кровавой бойни и адреналина, которым были пронизаны ее ощущения от битвы. Но в своей книге Северус четко, ясно и без всякой скрытности написал, что оставил Гарри, то, что как он думал, было воспоминаниями умирающего, чтобы помочь победить Лорда Волдеморта. И если читать между строк, то становилось ясно, что эти воспоминания не только доказывали его лояльность Ордену, но и содержали информацию, которой он не хотел делиться. Перечисление его действий в этот момент было каким-то механическим, лишенным так типичных для его повествования хорошо продуманных описаний. Очевидно, он скрывал информацию. Она подозревала, что Гарри знал нечто важное. В этот момент, как всегда с опозданием, в ресторан вплыла Джинни. На лице у нее была одна из ее мегаваттных улыбок, которые она не снимала с тех пор, как Гермиона познакомила ее с Билли. Девушки сделали заказ и приступили к серьезному делу — встрече за ланчем. — Давай, Джин, выкладывай, — велела Гермиона, накалывая макароны в сливочном соусе на вилку. Джинни буквально распирало от счастья. — Я люблю его, — театрально вздохнула она. — Он сказочный. — Сказочный? — невозмутимо переспросила, не убежденная в правильности определения, Гермиона. Билли Мальсибер никак не мог быть сказочным, хотя, вряд ли ей удастся объяснить это ведьме с отсутствующим взглядом и сияющей улыбкой на лице. — Он идеален, Гермиона. Он такой заботливый и талантливый. Я говорила тебе, что он починил радиатор в моей квартире? Он больше не воет, как баньши в запое. — Значит, он был в твоей квартире, — поддразнила Гермиона с лукавой улыбкой. Она училась у мужа язвительности и стала весьма искусной в ее разумном применении. Глаза Джинни на мгновение расширились, а потом виновато опустились на нетронутый салат. — Он остался у меня прошлой ночью, — пробормотала она так тихо, что ее голос был едва слышен. Гермиона кивнула сама себе, это объясняло сияющий цвет лица подруги. Хороший секс творит чудеса с ведьмами. Она с трудом сдержала тоскливый вздох, который грозил сорваться с ее собственных губ. Не хотелось расстраивать сияющую Джинни. — Сказочный. Было хорошо? Джинни взглянула на нее из-под загнутых земляничных ресниц, и Гермиона без слов поняла, что было очень хорошо. — Итак, — осторожно начала Гермиона, — как ты думаешь, это он? — Смотри! — вскрикнула Джинни и постучала палочкой по безымянному пальцу правой руки. На мгновение появилось мерцание, а потом на пальце возник огромный бриллиант изумрудной огранки. Гермиона была готова поспорить, что сейчас она видела лучшее из фамильных драгоценностей Мальсиберов. — О, Джинни, я так рада за тебя. И это было правдой. Гермиона была очень рада за подругу. Просто немного завидовала. Интересно каково это — найти вторую половинку? Безумно влюбиться? Заняться любовью с волшебником, о котором всегда мечтала? Она знала, что никогда не будет так же счастлива, как Джинни. У них с Северусом никогда такого не будет, и от этого хотелось плакать. Гермиона незаметно повернулась и быстро заморгала, пытаясь взять себя в руки. Северус — ее несчастная, несбыточная мечта. Он воплощал все, что ей было нужно, когда она начала этот фарс с браком. Не мог иметь детей. Не мог заниматься сексом. Исходя из договора, выполнять его условия должно было быть удобно, ведь он был доступен двадцать четыре часа в сутки, не требовал ничего особенного и не ломал ее расписание. А теперь Гермиона поняла, что ничего этого ей не нужно. Ей нужен ее муж. Она хотела его так же, как Джинни хотела Билли. Когда она сказала, что он заслужил свое «долго и счастливо» и свою свободу, это прозвучало так самоотверженно. Но было глупо предполагать, что она думает только о нем, отрицая собственные желания. Что, она готова отказаться от своей упорядоченной жизни ради мужа и детей, которые родятся от их союза, в качестве жертвы, ради него. Теперь ее живот скручивало от понимания, что она думала о своем «долго и счастливо». В ее предложении не было ничего бескорыстного. И что же она? Она действительно сможет жить десятилетиями, навещая мужа? Смотреть, но не трогать? Они будут рядом, но никогда не станут близкими, как становятся едины муж и жена? Прожить полжизни питаясь едой на вынос? Как глупо было с ее стороны так думать!.. Одно дело навещать знакомого в соответствии с договором два раза в неделю по часу, и совсем другое — мужа. Нет, она не думала, что может полюбить его. А теперь? Разве она сможет жить в двух местах? Двумя разными жизнями, ни одна из которых не является полноценной. Гермиона остро осознала, что половину своего времени она тратит на свою компанию, которая полностью поглощает ее душевные и физические силы, и является ее самым большим достижением и в то же время ее самым тяжелым бременем. Другая часть ее жизни — ночное небо, которое никогда не увидит дневной свет, и все же это — пристанище для ее души. Присутствие Северуса означало больше, чем его объятия, больше, чем его верность ей. Его присутствие было бальзамом для ее усталого ума и израненного войной тела. Как она оказалась настолько глупа, что позволила этому случиться? Ее жизнь разделена на две безнадежные половинки. Полураспад. Гермиона не вынесет этого всю жизнь. Сможет ли она добраться до Азкабана, чтобы навестить свой второй дом, когда ее волосы поседеют, а суставы начнут болеть? Северус мог приговорить себя. Она не могла. Они поженились в маленькой комнатушке с еле светящимися лампочками ночью и поймали друг друга на крючок. Однажды летом, много лет назад, ее мать мечтательно сказала, что пары женятся перед алтарем, потому что брак — это жертва. И муж, и жена отказываются от части себя, чтобы создать нечто большее — содружество. На ее свадьбе не было алтаря, на котором она могла бы принести себя в жертву, и, конечно, она не сможет вынести такую жизнь. Должно быть, все из-за зелья. Возможно, Северус был прав, и Жидкое солнце было намного сильнее, чем ей казалось, потому что она, похоже совсем не думала, когда решила, что такой брак — это хорошая идея. Гермиона оглянулась на претенциозное кольцо Джинни. Подруга никогда бы не выбрала себе такое кольцо. Она предпочитала сдержанный, элегантный стиль, но фамильная драгоценность досталась ей от любимого волшебника, и Джинни носила ее с гордостью. Гермиона задумалась, а что бы она отдала за такое счастье в своей жизни? За свободу Северуса? Что, если она не сможет получить его? Свое долго и счастливо? Ведь она даже не может полноценно настаивать на его освобождении, он может потребовать, чтобы она не мешалась ему, не доставала его и вернулась к строгому выполнению договора. Боже правый, если ее приговорят отбывать условное наказание в Азкабане, в виде обязательных двух часов в неделю с ее возлюбленным в течение всей оставшейся жизни, она сойдет с ума. Джинни быстро заколдовала кольцо, пряча его от любопытных глаз, и украдкой оглядела комнату, проверяя, не привлекла ли она внимание кого-нибудь из посетителей. Ей не стоило беспокоиться. Кафе было заполнено эгоцентричными ведьмами и волшебниками, слишком занятыми собственной жизнью, чтобы замечать кого-то другого. — О, Гермиона, он… он… — Идеальный? — спросила Гермиона, и Джинни энергично кивнула в знак согласия. С тех пор, как она начала встречаться с Билли, ее словарный запас был ограничен горсткой прилагательных. Улыбка Джинни погасла лишь на мгновение, но Гермиона знала, что это предвещает неприятности. — Но? — попыталась она прощупать почву. В день помолвки в раю не должно быть грома. Джинни снова печально вздохнула. — Я ничего не сказала своей семье. — О помолвке? — спросила Гермиона, чувствуя, как внутри у нее все похолодело. Подруга покачала головой, вид у нее был откровенно испуганный. Гермиона тоже испугалась бы. Молли не любила сюрпризов, связанных с ее единственной дочерью, а сказать, что она была немного чересчур заботливой матерью, было бы явным преуменьшением. Не стоило также забывать и о целой своре воинственных братьев. — Ни о чем, — она взяла тарелку с нарезанной редиской и отодвинула ее в сторону. — Как мне им сказать? Каждый член моей семьи состоит в Ордене. Ты слышала весь род Мальсиберов осужден за то, что они — преданные Пожиратели Смерти? Будет взрыв. — Не все они были Пожирателями Смерти, — поправила Гермиона. — Ты права, у Билли не было метки, но я сомневаюсь, что это удовлетворит маму. — Не в этом дело, — медленно ответила Гермиона. — Что он рассказал тебе о своей семье? — Немного, только то, что он заботится о них в Азкабане. Что ты знаешь такого, чего не знаю я? Гермиона со стуком положила вилку. — Я просто не думаю, что маленьких детей можно назвать преданными Пожирателями Смерти. Глаза Джинни расширились от ужаса, когда она поняла, что имела в виду Гермиона. — О! О! О, боже! Я никогда не задумывалась… Мне и в голову не приходило, что Министерство может так поступить. Будет делать такое. Ты сказала дети? Может, это объясняет, почему Билли хочет столько же детей, сколько и я. — Это поможет смягчить удар по Молли, — услужливо подсказала Гермиона, но она понимала, что Джинни уже не слышит ее. Она сосредоточенно смотрела в одну точку за плечом Гермионы. — Почему никто не знает об этом… я даже не знаю, как это назвать? Издевательство? Ужас? Беззаконие? — Полагаю, «маленький грязный секрет» больше подойдет. Ты же знаешь, что Министерство контролирует прессу. И я не думаю, что кому-то есть дело до того, что происходит с людьми, когда Министерство называет их «темными». Конечно, еще остается вопрос по какому принципу Министерство выдает такие обозначения, но это уже другой разговор. Джинни? Девушка хмуро смотрела на картину, висевшую у Гермионы за спиной, отвратительный натюрморт, но это не имело значения. — О чем ты думаешь, Джинни? — Я хочу… — медленно и осторожно произнесла она, стараясь не встречаться с Гермионой взглядом, — я хочу, чтобы имя Мальсибер стало честным. Я хочу, чтобы наши дети гордились, что они — Мальсибер. Я хочу, чтобы моя семья была счастлива за меня и Билли. И я хочу, чтобы Министерство нагнулось и оголило задницу, потому что я собираюсь сильно отлупить его. В глазах Джиневры Уизли появился безумный стальной блеск, который Гермиона очень хорошо знала. Она вздохнула с облегчением. Она понимала, что увиденное ею в камере Мальсиберов, было абсолютно неправильно, и чувствовала неописуемую вину за то, что у нее самой не было времени и сил заняться этим делом, но Джинни подняла флаг. И ведьма побежит с ним. Беги, Джинни, беги.