The Gilded Cage (Золотая клетка)

Теплое тело прижималось к ней, нос уткнулся ей в грудь, а мягкая шерсть щекотала ее лицо. Гермиона глубоко вздохнула, желая удержать последние мгновения сна, прежде чем окунуться в новый день. Он зевнул и растянулся на ней. Она чувствовала каждую косточку его позвоночника своей кожей. — Доброе утро, Крукс, — пробормотала она своему спутнику. Верная своим привычкам она начала свой день как всегда. Вставать с рассветом — это просто часть утреннего ритуала. Крукс покосился на хозяйку, но поскольку она не остановилась обнять его и почесать, он лениво улегся поудобнее и вернулся к мечтам о погоне за птичками. Гермиона медленно побрела в ванную, потягиваясь и изгибаясь, скидывая с себя остатки беспокойного сна. После горячего душа в голове прояснилось, теперь она была готова к предстоящему дню, несмотря на поглощавшую ее тоску. В офисе, перед самым обедом, Джейк гордо внес в ее кабинет большой торт, а сотрудники окружили ее, громко напевая. Она уставилась на красивую, написанную от руки надпись глазурью под свечами: «С 25-летием Гермиона!». Она не возражала, что эта информация стала известна ее людям, она еще не достигла возраста, когда гордыня и кокетство заставляет женщин скрывать эту цифру. Хотя у ведьм этот период не начинался ранее семидесяти. Она была ребенком, и некоторые из ее сотрудников, что сейчас улыбались ей и желали всего хорошего, по возрасту могли бы быть ее родителями. Двадцать пять — это не так уж много, но она почему-то чувствовала себя не на своем месте, вместо того чтобы гордиться тем, чего достигла за столь малый срок жизни. Все говорили, что она добьется многого в жизни. Еще в детстве ей сулили суперуспех и окрестили самой умной ведьмой ее возраста. Конечно, все верили, что Гермиона вырастет и будет вершить великие дела, но она сильно сомневалась, что оправдала ожидания. Едва ли ее коммерческие продукты подходили для этой роли. Более того, она задавалась вопросом, понимает ли кто-нибудь, что она все еще маленькая девочка, играющая в куклы. Хотела бы она, чтобы хоть кто-нибудь понял ее. «Грейнджер Индастриз» напоминала безостановочный конвейер, ветряную мельницу, которая вращается и вращается, повинуясь ветру независимо от того, нужно ли молоть зерно. Было не в ее силах, да и просто невозможно остановить эту адскую машину. Сотрудники нуждались в ней, клиенты нуждались в ее продукции, и даже мудаки дистрибьюторы на самом деле нуждались в ней. Запертая в позолоченной клетке собственного производства, Гермиона не могла уйти, даже если бы захотела. Каждое ее утро начиналось с восходом солнца, каждый вечер заканчивался тем, что она засыпала прямо за работой, обычно с пером или толстой синей папкой в руке. Она разрывалась между удовлетворением потребности в ней на работе днем и удовлетворением своих собственных потребностей с Северусом ночью. И это убивало ее. Двадцать пять. Просто ребенок. Интересно, как отреагируют люди, если она объявит, что больше не может этого выносить? Что это слишком. Она просто хочет вернуться домой и быть ребенком. Гермиона растянула губы в неестественной улыбке и раздала кусочки торта. Джейк сам готовил его и превзошел самого себя. Кремовая глазурь напоминала вкус детства и превосходно пахла ванилью. Если бы только пережить этот день, пообещала она себе, то она сможет вытерпеть все. Кроме того, вздохнула Гермиона, всего через несколько часов она будет в тюрьме, где надеется остаться на выходные, если Северус позволит. Эта мысль показалась бы странной любому постороннему, заглянувшему в ее незащищенные мысли, но для Гермионы она звучала божественно. Улыбка на ее губах внезапно стала более искренней.

***

Северус каким-то образом инстинктивно почувствовал ее приход, прежде чем услышал ее шаги в коридоре. Он с утра нервничал и к обеду был уже сильно на взводе, отсчитывая минуты до ее обычного времени прибытия по своему новому дуэту календаря и часов. Это был седьмой. Нет, восьмой. Седьмой он разбил, играя с защитой. Каждый раз, когда Северус бросал его в окно, чары отбрасывали его назад. Это было очень весело, пока он не бросил его так сильно, что не успел поймать отскочивший дуэт. Впрочем, перебирать внутренности механизма и делать маленькие забавные безделушки из деталек ему тоже понравилось. Он довольно часто уничтожал эти дуэты из календаря и часов в порыве гнева или разочарования, но она продолжала приносить их ему снова. Нахалка. О Боги, он любил ее. Когда защита замерцала, он встал и разгладил свою черную мантию, тот самый костюм, который она подарила ему на Новый год. С тех пор он пополнел, стал менее дохлым и угловатым от обильной еды и редких занятий гимнастикой, и теперь этот наряд от кутюр идеально сидел на нем. Но если она продолжит кормить его так, как сейчас, он будет выглядеть как беременный. Возможно, стоит поговорить о смене рациона питания? Гермиона вошла, на ней была изумрудная трикотажная рабочая мантия. Он, конечно, знал, что она предпочитает зеленый и этот цвет ей идет, но ему нравилось насмехаться над ее слизеринскими наклонностями. Он мог бы как-нибудь коварно пошутить, но был занят, внимательно наблюдая за тем, как она закрыла каблуком дверь и начала вытаскивать еду и остатки торта из сумки. «День рождения», — напомнил он себе. Правильно. Предполагалось, что волшебники должны помнить и праздновать день рождения своих ведьм, день святого Валентина и годовщины совместных событий. Если он напортачит, то у него будут неприятности, хотя Северус не очень понимал, какие еще неприятности у него могут случиться, ведь он уже в тюрьме. — Привет, — робко поздоровалась она, ее голос слегка дрогнул. Взгляд скользнул вверх и вниз по нему, с легкой улыбкой оценивая его выбор официальной одежды для этого случая. — Я решила принести тебе торт. То есть, мы, конечно, не обязаны праздновать и… Это так глупо… Правда, я понимаю. Я взрослая женщина, мне не нужен праздник. Это самый обычный день. Просто у нас осталось так много торта. Наверное, все сидят на диете. Северус посмотрел на способное вызывать диабетическую кому кондитерское изделие. Надпись ярко-розовой и пурпурной глазурью совсем не соответствовала натуре Гермионы. Он вздохнул про себя: она принесла свой торт. Очередной пункт в его списке, где он отмечал, какой он плохой муж. — Выглядит восхитительно, — солгал он. — Нет, выглядит ужасно, но вкус фантастический, — Гермиона посмотрела на чудовищные пурпурные, выполненные из помадки, герберы и вздохнула. — Джейк немного переборщил, — пояснила она, пожав плечами. — Тогда я оставлю для него место, — вежливо сказал Северус. Он очень старался. В его голосе не было даже намека на цинизм, по крайней мере, он так считал. Ведьмам нравились праздники, и он надеялся, что ее тревоги уйдут вместе с этим днем. Она вытащила гамбургеры, и он нахмурился. Гамбургеры не подходили для праздника, но он мудро придержал свое мнение при себе. Теперь он хорошо знал, что способно вызвать в ней приступ паники. Что-то было не так, но надоедать Гермионе, требуя признаться в том, что на самом деле ее беспокоит, было неразумно. Он слушал ее бесконечные «я в порядке» и ждал. Теперь она кажется понимала, что лучше справляться со своими эмоциями без зелий, и его устраивало это. Он был уверен, что она их не принимала. Но ей нужно было выговориться. Нет, нельзя провоцировать ее рассказать обо всем, пока она не готова. Он знал, что рано или поздно она придет в себя, а до тех пор не отрывал взгляда от еды и ждал. После ужина Северус встал, чувствуя себя очень неловко перед аудиторией из одного человека. Он откашлялся. Читать ежегодную лекцию о репродуктивном здоровье на пятом курсе и то было легче, чем дарить Гермионе ее подарок. Порывшись в кармане, он вытащил черную бархатную шкатулку и немного замялся, единственное действие, которое выдало его нервозность, хотя внутри он был подавлен. Гермионе не понравится подарок, а значит она разочаруется и в нем самом. Он собирался сказать что-то умное, но голос охрип, а в горле пересохло. Все слова, казалось, вылетели у него из головы, и поэтому Северус просто протянул ведьме шкатулку и пробормотал: «Желаю счастья». Гермиона посмотрела на коробку с легким предвкушением и тепло улыбнулась ему, но когда она открыла шкатулку, ее улыбка слегка дрогнула. Северус опустился в кресло, чувствуя себя полным неудачником. Подарок был ошибкой. Он понял это в тот момент, когда мистер Мальсибер принес его, получив сову от Фулкса. Дожили, он умолял другого мужчину выбрать подарок жене на день рождения. В письме Фулксу он просил его выбрать что-нибудь подходящее, опираясь на опыт старшего друга, счастливо женатого многие годы, который должен был все знать о таких вещах. Ответная записка заверила Северуса, что ожерелье — идеальный выбор, и жена Фулкса сама присматривала себе подобное украшение. Однако, едва он открыл шкатулку, то сразу понял, что этот подарок не предназначен для его жены. Гермиона редко носила драгоценные камни, на самом деле, он не мог вспомнить, видел ли их на ней хоть раз. Цепочка из мелких сапфиров и кулон из алмаза в форме слезы — оно было прекрасно. Вероятно это действительно превосходный выбор украшения для ведьмы из Когтеврана, но он не думал, что сам бы выбрал что-то подобное и не представлял себе его на Гермионе. Северус мысленно проклял своего лучшего друга, когда его жена вытащила ожерелье из шкатулки с явно скрытой обидой. Он полагался на своего поверенного больше, чем большинство клиентов, их дружба простиралась дальше их профессиональных отношений. У Северуса было не так много друзей, и он считал, что может рассчитывать на Фулкса, но, очевидно, ошибся. Эндрю не знал Гермиону, не знал, что заставляло ее улыбаться, а ее глаза блестеть. Он понятия не имел, какая она, и что может принести ей радость. Северус осторожно возился с застежкой, пока Гермиона поднимала волосы. Он посмотрел на ничем не примечательное украшение, которое ничего не говорило о характере или личности его ведьмы, и попытался сказать что-то приятное. — Ты прекрасно выглядишь, Гермиона, — искренне сказал он, глядя ей в глаза. — Спасибо, Северус. Это замечательный подарок, — ответила она нерешительно. Гермиона нащупала кулон, который лежал у нее на груди. Очень красивое ожерелье, но она была озадачена этим подарком. Как будто Северус не задумываясь просто купил дорогую вещь. Она понимала, что ведет себя глупо, он ведь не мог весь день ходить по магазинам, чтобы выбрать идеальный подарок для нее. Но все равно было обидно. Оно никак не подчеркивало их отношения, не говорило о его чувствах, Гермиона никак не могла понять, что означает этот подарок. С одной стороны безликая, явно неподходящая ей вещь, с другой стороны довольно дорогая… Что же он хотел этим сказать? Ей было грустно думать, что, возможно, на самом деле Северусу нечего ей сказать. Ни сердечных признаний в любви, ни хотя бы нежных слов о совместных обязательствах. Просто «желаю счастья». Весь день она чувствовала себя опустошенной, но упаковывая остатки торта для Северуса, совсем сникла. Она рассеянно выполняла привычные движения, а все внутри ее, казалось, разваливалось на куски. Похоже ее надежда на то, что когда-нибудь он скажет ей, если не о своей любви, то хотя бы нежные слова об их совместной жизни, тщетна, не обдумана, слишком самонадеянна. Возможно, она обманывала себя, а ее муж действительно не считал их хоть сколько-нибудь близкими людьми. С внезапной усталостью, которой он не чувствовал уже целую вечность, Северус тяжело опустился в кожаное кресло, собираясь вскрыть последние запасы Огденского, как только Гермиона уйдет. Он полагал, что она уйдет. Все надежды на совместные выходные развеялись. Она вернется в поместье и будет хандрить, впадая в депрессию, как это постоянно происходит в последнее время. Увидев, как он рухнул в кресло, Гермиона вдруг, как будто очнулась. Это движение выдернуло ее в реальный мир. Иногда она забывала, что их дом, был вовсе не домом, а камерой. Забывала, что они находятся посреди сурового Северного моря. Забывала, что он обычный преступник, хотя те, кто знал его, никогда бы не назвали его обычным. У нее вылетало из головы, что он привязан к этому месту, а она вынуждена совершать длительные Аппарации, чтобы добраться сюда. Камера — это камера, но они чувствовали себя в ней как дома. Его кровать — их ложе. Она осознала, что ей нужно перестать цепляться к нему и дать ему возможность оправдаться. Сам факт, что он помнил о ее дне рождения и сумел сделать подарок, находясь в заключении, уже красноречиво говорил об их отношениях. Ну и что с того, что ей бы хотелось другого? И теперь, увидев, как он обмяк в кресле, так, будто из него вышибли дух, Гермиона смягчилась. Нежная рука, обхватившая его подбородок, прервала глубокое размышление Северуса о его недостатках и неудачах. Гермиона улыбалась ему. — Ну-ка, подвинься. — Гермиона, я не думаю, что здесь хватит места для двоих. — Хм… полагаю, тогда мне придется усесться на тебя. Северус усадил ведьму себе на колени, и ее руки тут же обвились вокруг его шеи. И как будто этого было недостаточно, чтобы изгнать связные мысли из его разума, Гермиона начала лизать своим гибким язычком его шею, сильно, страстно, почти наверняка оставляя на горле отметины. Даже грубая сморщенная кожа шрама не осталась без внимания, и Северус вздрогнул от потрясающих ощущений, пронзивших его нервные окончания. Ведьма целовала его именно там. Неописуемая эйфория. Его Гермиона не отвернулась в отвращении, она ни на мгновенье не заколебалась. «Поистине, — рассеянно размышлял Северус, пока его порочная ведьма ерзала по его возбуждению, — я чувствую себя почти так же, как если бы она очищала рану. Она будто высасывает из меня яд». Абсурдная мысль, порожденная безумием. Такое иногда приходило ему в голову после долгих лет одиночного заключения. Но ее любовь, ее обращение с его измученной персоной, он почти мог представить, как она очищает его. Эта рана должна была стать его смертью, но сейчас, когда в его руках была эта теплая и такая живая женщина, она стала центром его жизни. Чувствуя головокружение, Северус откинул голову назад, его мозг плавал в неге, не способный ни на чем сосредоточиться, в то время как его ведьма перешла к атаке на мочку его уха. Он придерживал ее, позволяя терзать свое тело, даже когда она оторвала пуговицы на его воротнике. Ее теплые ладони скользнули по его груди, затем прошлись по плечам и нащупали бледные линии шрамов. Тело Северуса выковали десятилетия тяжелого физического труда, перетаскивания котлов и обработки земли. Служение двум мастерам, использовавшим его в свое удовольствие, развило его фигуру настолько хорошо, что даже после многих лет ограничения физических нагрузок в камере, недостаточно большой, чтобы просто вытянуть ноги, его мышцы все еще были четко очерчены. Очевидно, Гермиона ценила его физические данные. И это было полностью взаимно. Его руки настойчиво приподняли ее мантию, мягко пробежав под подолом, касаясь ее разгоряченной кожи. Гермиона слегка вздрогнула и соскользнула с его колен. Северус почти последовал за ней с кресла, желая ее, стремясь получить еще этих возбуждающих объятий, но она удержала его. Он ошеломленно откинулся на спинку кресла, когда его ведьма уронила мантию, и та стекла, образовав лужицу у ее ног. Звук его тяжелого глотка, когда ее свитерок упал сверху, был слышен во всей камере. Он и раньше видел стриптиз, но Гермиона его не дразнила. Она обнажалась только для него. Это было восхитительно. Она выскользнула из вязаной юбки, а потом стянула с себя хлопчатобумажные трусики. Он уже не мог сдерживаться. Они были мокрыми. Он был проклятым человеком. Северус притянул Гермиону к себе, разминая округлый изгиб ее ягодиц, одновременно покрывая поцелуями выпуклости ее грудей. Он хорошо изучил свою ведьму и знал, какие поцелуи и прикосновения возбуждают ее. Когда пьянящий, теплый аромат ее влаги достиг его ноздрей, Северус потерялся. Он приподнял ее и ее ноги оседлали подлокотники, а голова откинулась назад. Ее бедра были широко раздвинуты, и соски оказались на идеальной высоте, теперь он мог служить своим жадным ртом ее напряженным бутонам. Одна его рука крепко держала Гермиону за бедро, перемещая ее истекающую желанием суть взад и вперед по его брюкам, другая же ловкими пальцами коснулась ее теплой пуговки. Первое прикосновение его прохладных тонких пальцев, настойчиво погладивших ее, заставило Гермиону взвыть. Бесстыдно выставленная ему напоказ, она принадлежала ему. Любая ее частичка. Каждая частичка. Гермиона знала, под защитой заклинания или нет, но она принадлежала исключительно мужу. Поцелуи Северуса на ее изогнутой шее были слишком твердыми. В ответ на ее действия он тоже без сомнения оставит на ней синяки. Она с гордостью понесет их на работу, если они еще не сойдут к понедельнику. Она надеялась, что они останутся. Гермиона на мгновение задохнулась, слегка обмякнув на его плече, когда Северус неловко пошарил между их телами, чтобы расстегнуть брюки и вытащить большой, уже увеличенный член. Она наклонилась, оттолкнув его руку, сама касаясь его. Ее пальцы уверенно погладили бархатистую кожу. Растерев по ладони блестящую эссенцию с плачущего кончика, Гермиона смочила его по всей длине. Ее скручивающие, скользящие движения заставили Северуса зашипеть. Собрав шелковистую влагу, пропитавшую ее киску, в ладони она смазала его член их соединенными эссенциями. Торжествующая улыбка появилась на ее лице, когда Северус задрожал в ее руках. Он был так же беспомощен перед ней, как она перед ним. Он принадлежал ей. Любая его часть. Каждая часть. Гермиона прервала свои старания и крепко прижалась к нему, зажав его член между его животом и своим налившимся клитором. Руки Северуса прошлись по ее спине, растопыренные пальцы, стремились коснуться каждой клеточки ее тела. Погрузив руки в каскад ее волос, он наклонил ее голову поудобнее, их губы жадно встретились, слившись в безудержной страсти. Всепоглощающее блаженство без борьбы. Гермиона извивалась в его руках, ее крики тонули во рту Северуса. Он удерживал ее, приподнимая ее бедра и добавляя свои собственные толчки, заставляя ее женственность тереться о его достоинство. Она же вцепившись в его одежду на плечах, уже ничего не соображала, лишь прижалась носом к его коже, вдыхая травяное мыло и запах самого Северуса. Сильные руки стиснули ее ягодицы, раздвигая их, и нежно погладили тугую складку между ними, прежде чем двинуться вперед и приласкать раскрытую плоть между ног. Гермиона дернулась и громко застонала, ощутив, как его блуждающие пальцы массируют ее, в то время как его бархатистый член терзал ее клитор. Северус громко зарычал, оторвавшись от поцелуя и прижав губы к ее расплавленной коже. Его глубокие, раскатистые стоны исходили из самой глубины его горла, как у прикованного зверя, которого довели до предела. Северус скользнул пальцами в скользкий канал ее трепещущей киски и отдался собственному напряженному освобождению, а Гермиона, подпрыгнув, задрожала в своем захлебывающемся оргазме. Ее горячие соки текли по его ладони и вниз по бедрам, оставляя пятна на его шерстяных брюках, смешиваясь с его собственной спермой, но Северус не думал об этом. Уставшие и размякшие, не разрывающие своих объятий влюбленные в конце концов нашли кровать. Гермиона, чудесная в своем расслабленном, потерянном состоянии, играла с волосами на его груди. Отвратительная привычка, которая Северусу совсем не нравилась. Он никогда не признается ей, что ему щекотно, он ведь не боится щекотки. Но только он уже собирался съязвить ей, что заплести волосы на его груди в косу невозможно, как заметил, что она не только прикусила нижнюю губу, но и втянула ее в рот. Северус был достаточно мудрым человеком, чтобы понять, что у нее на уме. Глубокомысленные разговоры о жизни и природе Вселенной в постели входили в список самых болезненных ситуаций, с его точки зрения. Они были в самом начале списка, где-то между «чаепитиями с Хагридом» и «наказаниями Темного Лорда». Чай был лишь немного приятнее. Особенно с учетом того, что он знал, что что-то не в порядке в «Волшебном королевстве». Защита уже несколько дней сигнализировала ему, что Гермиона ужасно подавлена и встревожена. Ну, у него тоже не солнечное настроение, особенно в свете того, как была воспринята история его жизни. И все же… ее вялость вызывала особое беспокойство, а Северус очень хотел избежать ее падения в депрессию, в которой ей, возможно, придется снова использовать Жидкое солнце. В конце концов, она его жена. Он надеялся, что ей достаточно хорошо с ним, чтобы поделиться своими проблемами, и был разочарован, когда она этого не сделала. Он не собирался играть в угадайку, чтобы выяснить, что ее гложет. Северус перекатился, укладываясь боком лицом к лицу с ней, прижимая ее груди к своей груди, мешая ей щекотать его волосы пальцами. Вот только Северус не боялся щекотки, сейчас она просто мешала. — Гермиона, поговори со мной. Что случилось? Ее глаза густо опушенные ресницами, подчеркнутые подводкой, казались невероятно большими, и Северус на мгновение замер, оценивая насколько прекрасны эти карие глаза. Ее ресницы затрепетали, и Гермиона опустила взгляд, избегая его проницательности. Но он отлично читал ее мысли на лице, и то, что он уже успел увидеть, встревожило его. Взяв ее за подбородок, он заставил ее снова посмотреть на него, делая все возможное, чтобы казаться обеспокоенным. Для нее, как ему казалось, он умел быть мягким. Конечно, Северус не понимал, что и Гермиона давно научилась читать его и больше не считала его жестоким. В нем чувствовались мягкость и уязвимость, правда, как она узнала, причиной этих чувств была Лили. Но ей не хотелось говорить о другой ведьме. Мысли об этом вызывали в ней острую, мучительную боль и ей не хотелось затрагивать эту тему, она пыталась похоронить эти ощущения вместе со своей уязвимостью и неуверенностью. Северус уже собирался повторить вопрос, как и положено бесконечно терпеливому, любящему человеку, когда Гермиона заговорила, отвернувшись к его плечу, отчего ее слова звучали приглушенно. — Зачем ты здесь, Северус? Он громко выдохнул, и какое-то ругательство с шипением сорвалось с его губ, когда он откинулся назад и уставился в каменный потолок. В голове было пусто. Северус не ожидал такого вопроса. По правде говоря, это был не тот вопрос, который Гермиона приготовилась задать, но он не давал ей покоя и казался наименее угрожающим из всего, что беспокоило ее на данный момент. — Мы это уже обсуждали, — нерешительно пробормотал он. — Не совсем. — Об этом написано в книге, — заявил Северус, как будто это все объясняло. Он начинал верить, что может просто указать на Ex Intempestivo Pax в любое время, когда захочет избежать ее расспросов. Вот только проигнорировать Гермиону было невозможно. Было проще отшить старого педика Дамблдора, когда ему нужен был партнер для танцев, чем избежать вопросов Гермионы. Ведьма прочно вошла в его жизнь. И хотя она все еще была самой занудной зубрилой мире, сейчас ее вряд ли устроил бы ответ вроде :«иди, почитай сама». — Я отбываю наказание, — ну вот, это звучало достаточно разумно, — ты же знаешь. Она благоразумно кивнула, и Северус застыл в ожидании ее ответной реплики. На мгновение он подумал о том, чтобы предотвратить разговор, переключив ее внимание на что-нибудь другое, но он был сыт, прижимал к себе обнаженную ведьму и не мог придумать ничего, что бы отвлекло ее. Коварная лиса. Он смирился с тем, что она получит то, чего хотела. Рита Скитер могла бы брать у нее уроки. Кроме того, напомнил себе Северус, у нее день рождения. Он мог позволить себе проявить великодушие и все же не чувствовать себя подкаблучником. Хитрая ведьма. — Покаяние можно отбывать где угодно, и ты можешь уйти в любой момент, — она нахмурилась, вспоминая массовый протест поклонников Северуса Снейпа, с его книгой в руках требующих его освобождения. — Почему здесь? Почему Азкабан? Сверкающие глаза Северуса изучали ее лицо, прислушиваясь к любым признакам злобы или обвинения, но Гермиона говорила печально, как будто она так же смирилась со своей судьбой, как и он со своей. На мгновение он задумался над выбором, который она сделала, выйдя замуж за заключенного. Невероятно, Гермиона от много отказывалась, чтобы быть с ним. Его сердце сжалось, и если бы Гермиона знала об этом, она бы уточнила, что это и было тем «сочувствием», которое она безуспешно пыталась описать ему. Вопреки здравому смыслу, губы Северуса начали расслабляться. Его любимая ведьмочка. — Куда я пойду? Где будет лучше, чем здесь? Общество признало меня непригодным и неисправимым. — Больше нет, — прошептала она, и тонкие линии его рта гневно сжались. Не стоило упоминать о растущем полчище снейпоманок. Северус посмотрел на ее свободно вьющиеся волосы. После их плотских утех она становилась еще более кудрявой. Ее маленькие недостатки, которые он так любил в ней. Они могли бы танцевать всю ночь. Она, как в детстве, могла поднять свою наглую руку, засыпая его безостановочными вопросами. И он мог успокоить ее и дать ей ответы, которых она жаждала. Она должна считать это подарком на день рождения. Тем самым, от души, в отличии от подвески, висевшей у нее на груди. Увидев, как Северус напряженно сжал челюсти, Гермиона затаила дыхание в ожидании, не отводя от него взгляда. Он не отчитывал ее и не запрещал ей говорить. Она видела, как его барьеры начали медленно сползать со своего осыпающегося фундамента. — Я сожалею, что убил Альбуса, — медленно произнес он, как будто эти слова были неприятны ему. — Конечно, — попыталась помочь ему Гермиона. — Но ты должен знать, что он не винит тебя. Его портрет даже продиктовал вступление для твоей книги. — Гермиона поморщилась, поняв, что ее голос звучит немного бесчувственно и нравоучительно. Они уже обсуждали это раньше, и ее аргумент, что это не убийство, не поможет. — Прости, я не помогаю. Ты сожалеешь об убийстве Альбуса. Продолжай. Его челюсти сжались еще несколько раз, и Северус мертвой хваткой вцепился в постель. — Альбус был не первым волшебником, которого я убил, — признался он, сдавленный голос будто с трудом прорывался через горло. — И не назвать всех, кого я обидел. — Прошу прощения? — Гермиона моргнула, не понимая логику Северуса. Она не видела связи со смертью директора. — Невозможно перечислить всех, кого я обидел. Получится целый список, начиная с моих родителей и половины моей родни, которые ненавидели меня за мое существование. — Это не твоя вина, — поправила Гермиона. — Это их предубеждение. Северус продолжал говорить, как будто не слыша ее. — Тогда мы можем начать с мародеров, и заметь пожалуйста, все они умерли, включая Лили. Не стоит забывать и о двадцати шести магглах, убитых Пожирателями Смерти. Я либо прямо, либо косвенно участвовал в этих убийствах, либо они были убиты моей палочкой. Перечислить, скольких я пытал? Я постараюсь изо всех сил, но я даже сбился со счета, когда пытался вспомнить. Северус нахмурился, и Гермиона почувствовала, что она неосознанно напряглась, тогда как он начал расслабляться. — И это только к концу первой войны. Гермиону затошнило. Он посмотрел на свою сникшую и мертвенно-бледную ведьму и смирился с тем, что причинит ей боль. Лучше всего было сразу же сорвать повязку с раны. Она поймет, что он неисправимое чудовище, и перестанет докучать ему, пытаясь разубедить его в необходимости покаяния. Тогда, возможно, он наконец обретет покой в стенах своей камеры. — Можно ли выдержать это, дорогая? Я принимал непосредственное участие в смерти еще семи волшебников и тридцати четырех магглов в тот короткий период, когда он вернулся. И не проси меня пересчитать, скольких я пытал или скольким я разрушил сознание Обливиэйтом. Итак, чем же закончить эту трагическую историю? Должен ли я искупить вину перед их семьями? Броситься на их могилы? В случае с могилой Дамблдора, я полагаю, это было бы довольно драматично. «Пророк» был бы рад такой фотографии. Но тогда что мне делать со всеми детьми, которые никогда не появятся на свет, потому что я убил их будущие семьи? Где предел этому мраку, Гермиона? Как просить прощения у покойников? Я не могу даже начать раздавать свои долги. Они никогда не будут выплачены, я не смогу, занявшись благотворительностью или создавая зелья, исправить это. Это путь наименьшего сопротивления, но ему нет места в реальном мире. Северус покачал головой и глубоко вздохнул. Затворничество было лучшим выходом. Единственный способ, который как он знал, мог дать ему возможность отпустить свои грехи — был вытянуть жилы из собственной плоти. — Посмотри на меня, Гермиона. Ее глаза остановились на нем. Они блестели от надвигающихся слез, но Северус не обращал на них внимания. Она сама напросилась. Она беспрестанно искала ответы и ничего не хотела слышать с тех пор, как пришла к ошибочному выводу, что он каким-то образом невиновен. Пожиратели Смерти никогда не были невинны. Он пытался сказать ей об этом, хотя было глупо даже произносить это вслух. Все и так знали, что Пожиратели Смерти безжалостны к своим жертвам. Уже то, что он поставлял Темному Лорду зелья, дававшие тому возможность сохранить жизнь и силу, было мерзостью, это делало его частично ответственным за каждую Авада Кедавру, которую бросил Темный Лорд. Он пытался сказать об этом и своим читателям, но они видели только то, что хотели видеть. Да, он рассказал обе стороны истории, но это не было просьбой о снисхождении. — Я не хороший человек, Гермиона. Я сожалею, что убил Дамблдора. Но я не жалею о других смертях. Они стали жертвами гораздо более крупной машины. Они оказались не в том месте не в то время, или сделали что-то, что навлекло на них гнев Темного Лорда. Я убивал и пытал, будучи шпионом. Это была моя работа. И я не готов за это извиняться. Но мне лучше остаться здесь, в Азкабане, Гермиона. Я не жалею, что убил их. Я рационализировал смерть до такой степени, что она меня не беспокоит. И я легко убью снова. Ты не приняла меня всерьез, когда я сказал, что перережу горло мистеру Хопперу. Я убью любого, кто будет тебе угрожать, и не буду чувствовать угрызений совести. Оставь меня в покое, Гермиона. Возможно, через годы раскаяния я, наконец, смогу перестать оправдывать лишение жизни, но очевидно, что сейчас я не готов покинуть Азкабан. У меня слишком много неоплаченной крови на руках. Гермиона села, провела холодными руками по голым плечам и слегка вздрогнула. Северус не пытался успокоить ее. — Я должна подумать об этом, — глухо сказала она. — Этого я и ожидал. — Ты пытаешься меня прогнать? — спросила она. Если бы он признался ей в этом раньше, до того, как они стали близки, до того, как она влюбилась в него, Гермиона никогда бы не вернулась к волшебнику. А сейчас? Сейчас она не знала, сколько еще сможет вынести. Она не знала, сможет ли принять такого Северуса, достаточно ли сильна ее любовь к нему, чтобы принять истинную тьму, которую он скрывал от нее. Между ними повисла тишина. — Нет, — тихо ответил он, наконец. — Если бы я хотел прогнать тебя, я бы сказал тебе это в тот день, когда ты сделала мне предложение. Гермиона кивнула. — Я так и думала. Северус нежно провел рукой по ее обнаженной спине, чувствуя мурашки на коже. — Я не буду от тебя ничего скрывать, Гермиона. Ты хотела знать, и… ты заслуживала ответа. Он любил ее. Он едва признался в этом самому себе, и у него не хватило смелости признаться в этом ей, но он понимал, что если они будут жить дальше вместе, то она должна знать о нем все. Нельзя исправить ошибки прошлого. Нельзя отделить себя от того, кем являешься. Он — нераскаявшийся убийца, который, если понадобится, убьет снова. Стены Азкабана уберегут его. Здесь они могли жить вместе.