The Gilded Cage (Золотая клетка)

Ее записи были идеальны, ведь это ее записи, они всегда идеальны. Но все же ей было не спокойно. Да, она продумала и подобрала несколько весьма убедительных аргументов. Но смогут ли они повлиять на Северуса? Это оставалось вопросом. К счастью, она понимала, что ворваться к нему буквально с палочкой наперевес и предъявлять жесткие требования — едва ли выигрышный вариант. Она считала, что он предпочел бы спокойные, рациональные, хорошо продуманные аргументы, которые удовлетворяли бы его внутреннюю потребность искупить его прошлые грехи и проступки и в то же время их общее желание жить вместе в браке. Гермиона закусила губу и аккуратно записала: «внутренняя потребность искупить прошлые грехи и проступки». Звучало неплохо. Она взяла еще один лист пергамента из все уменьшающейся стопки, принесенной эльфами, и написала «сознательные потребности» и «эмоциональные потребности». Она провела большую часть дня, анализируя логические аргументы, пока солнце не перекатилось по туманному небу на другую сторону. Нет, она никогда не признается себе, что задержалась в библиотеке, чтобы избежать встречи с Северусом… конечно, нет. С точки зрения «пользы человечеству для достижения искупления», Северус не делал ничего хорошего никому своим затворничеством. Правда, он утверждал, что не может изменить мир, работая над целебными зельями, но разве он не должен попытаться? Не лучше ли посвятить свою жизнь добрым делам, а не уединенным молитвам? Гермиона не была уверена, что он пойдет на это, но в этом было больше смысла, чем в его нынешнем искуплении. Пока это был ее лучший аргумент. Ну, во всяком случае, наименее провокационный. Едва ли он согласится с ее мнением, что прощение не нужно заслуживать, его просто нужно принять. То, что она верила в милосердного Бога с его бесконечной способностью к прощению, не означало, что Северус сможет простить сам себя. Она подозревала, что он думает иначе, вероятнее всего потому, что сам ожесточен и противен себе. В «эмоциональную» колонку Гермиона записала их общие потребности. Она не стала писать о любви, не знала, как он отнесется к ее признанию. Конечно, она надеялась, что он просто ждет, когда храбрый маленький гриффиндорец сделает первый шаг — гребаные слизеринцы — но ей не хотелось в первый раз произносить слово на букву «Л» в таких обстоятельствах. Это могло оказаться ее козырной картой, но она не решалась ее использовать. Не то чтобы Гермиона ожидала, что Северус Снейп ответит ей взаимностью, едва ли он влюблен и начнет читать сонеты ее красоте. Нет, их свадьба была лишена блеска. Они поженились в темной комнатушке, практически без свидетелей, а ее волосы не были украшены цветами. И ей хотелось сохранить слово на букву «Л», хотелось, чтобы оно стало частью романтического момента, а не бесстрастного, логичного обсуждения. Гермиона написала о своей тоске по семье, счастью, нормальному дому и хотя бы подобии нормальной жизни. Все это она уже записывала на бумаге, но снова и снова читая эти слова, она убеждалась в их правоте. Это придавало ей уверенности и спокойствия. В случае необходимости она была готова признаться ему. Она должна отбросить чувство собственной неполноценности, которое возникло в ней, когда она поняла, что он любит Лили. Может, он и не любил ее так сильно, как маму Гарри, но ведь это не меняло того, что они были женаты. Гермиона была внимательна к его потребностям и стремилась быть хорошей женой — что бы это ни значило. Разве их не ожидает совместное будущее? Разве этого недостаточно, чтобы потребовать и его внимания к ее нуждам? Гермиона вздохнула и убрала с лица прядь волос. Она тянула время. За последний час она не придумала ничего нового. Потянувшись до хруста в сгорбленном позвоночнике, Гермиона снова взглянула на окна. Нет, оказывается, прошло уже часа четыре. Черт. Северус уже скоро будет ждать ее с ужином. Ей бы стоило остаться на ночь, покормить его завтраком и провести утро в обнимку с ним. — Дейзи, — застенчиво позвала она, чувствуя, как отвращение к себе острым ножом впивается ей в живот. Сияющая эльфийка мгновенно появилась до смешного довольная возможностью снова служить хозяйке. Гермиона поморщилась, пытаясь сформулировать просьбу. Ее особняк кишел эльфами, они бегали за ней по пятам, надеясь помочь, но ей все еще было трудно просить что-нибудь у них. — Не могли бы вы… то есть… было бы очень любезно, если бы вы приготовили ужин для нас с Северусом. Какой-нибудь нормальной еды? Глаза Дейзи расширялись в геометрической прогрессии, и, прежде чем исчезнуть, она всплеснула руками и подпрыгнула от радости. Гермиона была отвратительна сама себе. На самом деле у нее не было причин, чтобы не сходить за едой на вынос. Она сама должна была позаботиться об ужине, но это заняло бы больше времени. Отбросив потрепанное перо, Гермиона направилась в спальню, по пути сбрасывая помятую вчерашнюю одежду. Ей нужно собраться с духом, набраться решимости для разговора, который они слишком долго откладывали. О, она наконец-то понимала Северуса. Этот загадочный мужчина наконец-то сбросил последнюю маску, скрывавшую его, чтобы она смогла оценить его по достоинству. Он был чертовски упрям, но это не означало, что он был прав. Как она ни старалась, у нее не получалось представить себя увядшей и немощной старушкой, направляющейся в тюрьму. Она даже с еще одним годом такой ерунды не справится. Когда вода брызнула из душа, прохладными иголками покалывая ее тело, Гермиона решительно сжала челюсти. Она не будет женой осужденного. Она не позволит ни себе, ни ему влачить жалкое существование и превращаться в пыль. Она не допустит того, чтобы продолжался ее полураспад. Северус должен покинуть Азкабан. Другого выхода просто нет. Все еще мокрая после душа, Гермиона натянула первую попавшуюся чистую теплую мантию и методично закуталась в нее. Ее мысли уже переключились, сосредоточились на предстоящей битве. Она пристегнула палочку к внутренней стороне рукава и надела сапоги из драконьей кожи, собрала, скрутила в тугой пучок и закрепила свои мокрые взъерошенные волосы. Еще бы портключ во Францию, и она была бы подготовлена так же, как накануне битвы при Хогвартсе. Дейзи появилась перед ней, бормоча радостные восклицания вперемежку с ненавистными прозвищами, полностью нагруженная дымящимися, ароматными пакетами. Живот Гермионы слегка заурчал, напомнив ей, что она почти ни к чему, кроме чая и тостов, не притронулась с утра, но это не волновало ее. Стук сапог из драконьей кожи по паркету придавал ей сил и уверенности, когда она направлялась к точке Аппарации.

***

Северус застыл и медленно убрал Гоголя, когда шаги Гермионы возвестили о ее появлении. Проклятая девчонка потратила слишком много драгоценного времени, чтобы прийти в себя. Он надеялся на завтрак. Кофе, булочки, свежая газета, но этого не случилось. Гермиона провела в слезах несколько часов, и ему пришлось терпеть. Ее волосы все еще были влажными, и тяжелый пучок некрасиво оттягивал ее голову назад, но Северус придержал язык. Лучше приберечь оскорбление на время, которое, как он подозревал, наступит весьма скоро. — Я принесла ужин, — сказала она оживленно, с намеком на улыбку в его сторону, прежде чем начать раскладывать коробочки. «Конечно», — мысленно ответил он. Она всегда приносила ужин. И, похоже, откармливала его на убой. От одной только коробки пирожных могло остановиться сердце или, по крайней мере, случиться закупорка артерии. Гермиона поморщилась и извинилась. — Я просила у них что-нибудь полезное. Полагаю, у нас разные представления о том, что это значит. — Несомненно, — тихо пробормотал Северус. Накладывая ей в тарелку ростбиф, он бросил быстрый взгляд на мерзкий дуэт календаря и часов, хотел посмотреть, сколько времени пройдет, прежде чем она, наконец, скажет, что у нее на уме. Ужин поедался мучительно медленно, и это мешало их желудкам правильно усваивать пищу. Вежливый разговор ни о чем только увеличивал напряжение, и Гермиона поспешила прибраться после еды, быстро наложив защитные заклинания, чтобы он мог насладиться остатками потом. Еды хватило бы на несколько дней. В течение всего ужина Гермиона продолжала украдкой поглядывать на него из-под опущенных ресниц. Она не сумела скрыть это от мужа, он чувствовал ее изучающий взгляд. Удобно устроившись в мягком кожаном кресле, Северус ждал, когда ведьма заговорит. Блестящий новый дуэт календаря и часов дразнил его, показывая, как медленно ползет стрелка от одной веселой красной цифры до другой. Гермиона села перед ним на край кровати, нервно сложив руки на коленях. Она, очевидно, изо всех сил старалась не ерзать, но то, с каким вниманием она разглядывала свои пальцы, выдавало ее нервозность. Собираясь с духом, она пыталась вспомнить свою решимость и заговорить. В кармане лежал пергамент с ее основными доводами, и она боролась с желанием начать с чопорной вступительной речи, которую написала. Еще один взгляд из-под ресниц показал, что Северус рассматривает ее, слегка склонив голову набок, видимо, он догадывался, что она хочет обратиться к нему с чем-то важным, и терпеливо ждал. Гермиона решила, что это хороший знак, и начала дрожащим голосом: — Северус, — проговорила она, как она надеялась, доверительным тоном. Планировался спокойный, разумный разговор без провокаций и проповедей. — Я бы хотела снова поговорить с тобой о твоем… искуплении, — ну вот, поздравила она себя. Это звучало довольно лояльно, как и должно было получиться. «Убери эмоции из уравнения», — советовали ей книги по психологии. — Мое искупление? — язвительно спросил он с кривой усмешкой. — О твоем решении оставаться в Азкабане, — пояснила она. — То есть, гм… Я считаю, что покаяние, если это то, чего ты действительно ищешь, может быть выполнено где угодно. — Возможно, — согласился он, задумчиво обводя тонкие губы двумя пальцами. При других обстоятельствах Гермиона сочла бы этот бессознательный жест сексуальным, но в данный момент она была сильно расстроена. Похоже, он собирается сопротивляться ей, хуже того, разговор его совершенно не удивил. Хотя, она же ушла от него прошлой ночью, чтобы подумать о его словах. Оставалось надеяться, что он все же размышлял о целесообразности своего заключения, и они смогут договориться, тогда он вернется с ней домой без борьбы, и они смогут жить долго и счастливо. То ли у нее травма головы, длительный эффект от старого заклятия… или медленно действующего сглаза… а может, она опять тянет время… — Что же, я рада, что ты готов обсудить это, — расхваливать оппонента — один из приемов склонить его на свою сторону. А еще необходимо акцентировать внимание на золотой середине, напоминать об общих договоренностях, преуменьшать разногласия и стремиться к их урегулированию. — Если ты признаешь, что добиваться искупления можно где угодно, то, возможно, мы обсудим выполнение твоей епитимьи в другом месте. Скажем, в усадьбе? У меня есть список очень достойных дел, в которых ты мог бы действительно применить свои таланты, но если тебе не понравится, то, может быть, можно поработать над твоими идеями вместе? У Северуса на щеке появился тик. Гермиона уже собиралась ответить на его возражения, но он молчал, и она мысленно переключилась на следующий пункт списка. Занудность не поможет ей, не стоит зацикливаться на достойных делах, нужно сменить тактику. — А касательно твоих слов о том, что ты остаешься в Азкабане, чтобы не причинять вреда другим, то я… Мне трудно поверить, что это правда, — Северус выгнул бровь, но продолжал молчать. Желудок Гермионы в этот момент издал громкий булькающий звук, без сомнения, позже ее ждет расстройство и изжога. — Честно говоря, я могу понять твою готовность помочь мне с… — она искала более деликатное и подходящее ситуации слово, — …моими проблемами с мистером Хоппером. Но я искренне не верю, что ты убил бы его, из-за его угроз в суде. Ты бы просто не стал. — Хм, — пробормотал он уклончиво, а Гермиона в отчаянии искала признаки того, что она на правильном пути. — Ты знакома с моей Сектумсемпрой, — медленно проговорил Северус. — Неужели ты считаешь, что это единственное изобретённое мной проклятие? Впрочем, и его достаточно. Оно требует ловкости и мастерства, а если отрезать ею часть тела, то уже ничто не поможет. Интересно, как можно создать такое совершенное проклятие? Есть мысли, Гермиона? Хоть какие-нибудь? — Да, ты прав, — Гермиона беспомощно развела руками. — Но едва ли ты будешь бегать по округе и потрошить несчастных горожан, Северус. Может, ты и убивал, но я не верю, что ты настоящий убийца. Иначе ты бы не стремился держаться подальше от людей. Тебя бы это не волновало. Ты бы хотел выйти… убивать, — слабо закончила она. Глаза Северуса в изнеможении закрылись, и он откинул голову назад. Она не поняла ни слова из того, что он сказал. Глупая девчонка все еще верила, что в нем есть «добро», и помоги ей Боже, если она сейчас полезет обниматься. — Ведь нет, правда? — спросила она, на этот раз менее уверенная в себе. Его ресницы затрепетали, Северус обдумывал ее слова, а когда он заговорил снова, его голос звучал сухо и сдавленно. — Нет, я оставил все это позади, Гермиона. Я бы вмешался только от твоего имени, если бы ты захотела этого. У меня больше нет желания причинять вред другим… те дни остались позади. Ему вспомнилось, с каким удовольствием он вырвал бы последний вздох из тела Блэка. Неважно доказана его вина в том деле или нет. Мирно пройти через саван смерти — не то, чего заслуживала эта дворняжка. Блэк должен был умирать, моля о пощаде. Но жажда возмездия уже не преследовала Северуса, как раньше. Конечно, было время, когда он мечтал об этом. Тогда он был молод, глуп и слаб. Кровь на руках дарила ему ощущение силы, приравнивало его к богу, решающему кому жить, кому и как умереть. Мимолетный кайф, после которого он чувствовал себя еще более мерзким и ничтожным на утро. Но иногда… иногда, ему казалось, что быть Пожирателем Смерти не так уж плохо. Ему не нравилась его кровожадность, но она утоляла его жажду власти, будоражила воображение не хуже вызывающего привыкание галлюциногенного зелья и также сковывала его сознание. Зелья, как и жажда крови, хороши в меру, а когда их слишком много — становится только хуже. — Тогда я не понимаю, почему ты остаешься здесь. Твои фанаты уже ходатайствуют перед Визенгамотом о твоем освобождении. Улик, оправдывающих тебя, довольно много, и мы сможем очистить твое имя. Нужно только заняться этим. Я предлагаю тебе пойти домой, начать совместную жизнь. По-настоящему. А если ты захочешь продолжить поиски искупления, в котором, по твоему мнению, нуждаешься, что ж, мы можем поработать и над этим, что бы это для тебя не значило, — Гермиона на мгновение прикусила губу и подумала, не пора ли объявить, что у нее есть к нему глубокие чувства, нарисовать ему яркие картины того, как они просыпаются вместе каждое утро. — Проклятые ведьмы. Я не хочу, чтобы эти назойливые гарпии обращались в Визенгамот. — Но это поможет нам быстрее освободить тебя, — быстро вставила она. — Только если предположить, что я захочу освобождения. Гермиона в ужасе открыла рот. — Я думала, мы договорились! Ты можешь вернуться домой. Ты не представляешь угрозы для других, — ее пальцы шарили по карманам мантии, доставая листы пергамента. Ей нужно было обрести опору, найти важную причину, по которой он должен вернуться с ней домой. Разве она не показала ему, что все его потребности могут быть удовлетворены дома, с ней? Прочитав первый пункт в «эмоциональном списке», Гермиона сделала глубокий вдох и постаралась не ерзать. Согласно ее исследованиям, у него должна быть потребность быть нужным, желание быть любимым. Северус стряхнул крошку с обивки: — Не помню, чтобы я соглашался с тобой в чем-либо, кроме как… как ты это сформулировала?.. «не бегать по сельской местности и не потрошить жителей»? Ее хорошо продуманные бесстрастные аргументы ни к чему не привели. Логика не может управлять сердцем, запоздало поняла она. — Я хочу, чтобы ты вернулся домой, — выпалила она. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Я хочу быть твоей женой. Я хочу, чтобы мы были вместе, и, конечно, я не думаю, что у нас все всегда будет идеально или легко, но я считаю, что у нас может получиться что-то очень особенное. Северус, я думаю, мы оба можем сделать шаг к реальному совместному будущему. Поместье идеально подойдет для этого, оно готово и ждет только тебя. Я ужасный повар, ты уже знаешь это, но эльфы очень милые. Да, они сквернословящие твари, но они — родные. Пока они заняты фермой, ты можешь помочь мне управлять «Грейнджер Индастриз» или делать, что захочешь сам. Директриса Макгонагалл, вероятно, прибежит, спотыкаясь о свою клетчатую мантию, чтобы вернуть тебя в Хогвартс, если ты этого хочешь… — Преподавание не привлекает меня, Гермиона, ты должна это знать. Гермиона нахмурилась. — Да, но как насчет других предложений? То есть, я действительно не знаю, чем бы ты занялся для своего искупления, — сказала она в нетерпении. — Но если ты захочешь писать больше книг или рисовать, или продолжать уничтожать часы, я поддержу тебя… во всем, что бы ты ни захотел сделать. Я просто хочу, чтобы ты был дома, со мной. Северус не знал, что еще сказать, он ясно дал понять, где его дом. — Гермиона, — нетерпеливо сказал он, — только дети загадывают желания и дуются, когда не получают их исполнения. Ты не ребенок, прекрати это. — Я не веду себя как ребенок! — высказалась Гермиона. Ее нижняя губа, возможно, немного выпятилась, но она не дулась. — Ты согласилась на такую жизнь, Гермиона. Ты сама о ней просила. Ты даже написала часть брачного контракта. Я предлагаю тебе привыкнуть к этому, — прорычал Северус. — Сколько раз и в каких выражениях мне нужно повторять тебе, прежде чем до твоей густой лохматой головы дойдет, что я не уйду. Я остаюсь здесь. Мне все равно, даже если королева магглов предложит вынести меня отсюда на своем горбу, я не уйду. Красная ковровая дорожка, ведущая из тюрьмы, была практически развернута перед ним — но он не хотел этого? У Гермионы закружилась голова, она была более чем ошеломлена и ухватилась за изножье кровати, чтобы удержать равновесие. Она открылась ему, призналась в своем желании быть дома с ним, и у них есть все для выполнения этого. Такие признания дались ей нелегко. Ее храбрость всегда была показной, маской для других, в глубине души Гермиона была очень неуверенной в себе и боялась отказа. Она не хотела бороться. Она хотела домой… с мужем. Но как он ловко заметил, она подписалась на это на всю жизнь. Нарисованные ею видения реальной совместной жизни, в счастье и любви, всего лишь фантазии, самообман. Северус состарится в тюремных стенах, и она застрянет здесь, рядом с ним, навсегда. Ее тщательно продуманные аргументы бесполезны. Его нисколько не волнуют ни ее точный анализ ситуации, ни ее терапевтические идеи. Северус был непоколебим, как скала. Это настоящий тупик. — Ты говорил, что подумаешь о выходе отсюда, — слабо простонала она. — Я думал об этом, но меня это не интересует, по крайней мере, пока я не закончу свое покаяние. Не пытайся прервать мою епитимью, — прошептал он холодным тоном, от которого у нее по коже побежали мурашки. — Покаяние? Ты никогда не уйдешь! — она наконец-то по-настоящему поняла, что он никогда не откажется от своего добровольного заточения. — Ты будешь лежать здесь, гнить и ждать освобождения, какого-нибудь знака, которого никогда не будет. Даже если твои олимпийские боги снизойдут до того чтобы лично сообщить тебе о прощении и прикажут тебе жить дальше, ты, вероятно, решишь, что это галлюцинации. Северус Снейп, ты никогда не признаешь, что заплатил свой долг. Раньше его никогда не прощали. Никто никогда не принимал его раскаяния, поэтому ему было не с чем сравнить возможный итог его борьбы за искупление. Он был слеп и бесцельно пытался сделать что-то, в чем совсем не разбирался. Ведь, насколько знала Гермиона, Северус нелегко прощал других, так откуда ему знать, как простить себя? Грозно сверкающие глаза были готовы поглотить ее, удерживали ее взгляд, и прерывистое дыхание Гермионы сбилось. Возможно, она переходила черту, но он должен понять. Она не может уйти, не обеспечив свое будущее. Их будущее. — Ты подписала договор, ведьма, — прошептал он. — Не будем забывать, что это ты обратилась ко мне. Я был убийцей, ублюдком-Пожирателем-Смерти, недостойным упоминания, пока не понадобился тебе. Ничего не изменилось, Гермиона. Я все еще убийца, ублюдок-Пожиратель-Смерти, и ты все еще используешь меня в своих интересах. Трудность лишь в том, что ты изменила свои желания. Какая ужасная трагедия для тебя, что ты нафантазировала себе, что мы будем вместе. В каком кошмарном сне тебе приснилась наша счастливая совместная жизнь? Я сделал свой выбор, и ты тоже. Живи с последствиями своего замужества со мной, Гермиона. Она снова почувствовала себя в ловушке, стены тюрьмы сомкнулись вокруг нее, будто могила, и она вцепилась в кровать, больно впиваясь ногтями в дерево. Северусу нужно было так много. Ему нужна была настоящая помощь и настоящее искупление. Ему нужно было чувствовать себя прощенным, но это вряд ли произойдет в его затворничестве. Кто мог сказать ему «спасибо»? Безымянные заключенные в другом блоке, за то, что он не охотится на трюмных крыс? Единственный способ для него двигаться вперед — это покинуть это место. Мысль была ясна, она сияла, как маяк в ее голове, и хранила надежду, как зеленый свет в конце причала Дейзи. — Ты можешь уйти отсюда в любое время, Северус, мы оба знаем, что Визенгамот отпустит тебя, — четко произнесла она, ее глаза сузились, а влажные губы похолодели. — И… и если ты не покинешь Азкабан… я оставлю тебя. Я не могу здесь оставаться. Я не могу продолжать все это. Прости, но я не могу. Признаюсь, я заблуждалась, думая, что у меня получится. Но… но я не могу. Я не вынесу еще одного месяца, не говоря уже о десятилетиях. — Это очень похоже на ультиматум, Гермиона, — сказал он, сжимая кулаки. — Ты уверена, что хочешь этого? Магглы заключали сделки рукопожатием и словом. Волшебники давали клятвы палочками или на крови. Ультиматум — это не клятва. И у Северуса не было палочки, чтобы дать обещание, но его все равно раздражало, что его загнали в угол. Гермиона осмелилась выдвинуть ему ультиматум. Ему хотелось задушить ее за это предложение. Ее гриффиндорская дерзость зашкаливала, но она едва ли сомневалась в своих действиях, хотя все внутри нее трепетало. Она была готова поставить все на карту. Но у нее были все шансы, ведь Гермиона знала, что Северус хочет ее — она не могла проиграть. Они прошли через многое вместе не для того, чтобы расстаться сейчас. Он был ее мужем, а она — его женой, брак по расчету превратился в настоящие отношения. Ему просто нужен был этот толчок, чтобы позволить себе идти дальше. Пришло время положить конец этому статус-кво. Они не могут продолжать жить полужизнями. Она не могла быть женой мученика. Святой Северус из Азкабана. Покровитель потерянных слизеринских душ. — Да, наверное. Так что ты выберешь Северус? Я или Азкабан? Она затаила дыхание. Ведьма. Наконец-то она открылась ему. Ангел милосердия, дар богов за его преданность. Искусительница, посланная, как испытание его веры и благочестия, чтобы соблазнить его. Он догадывался. Ее требования. Вот и пришло время для лживой надежды. Она сулит ему счастье, хочет, чтобы он поменял целую вечность в аду на плотские удовольствия и сиюминутное блаженство. Его ведьма проговорилась, и Северус понял, что она и есть то испытание его веры, которого он ждал. — Ты можешь уйти в любое время, ведьма, дверь там. Колени Гермионы подкосились. Ноги задрожали, и держаться за изножье кровати было уже недостаточно, чтобы устоять на них. Она проиграла и потеряла его. Ее Северус сделал выбор и отверг ее. Она оцепенела, не способная бороться с болью. «Нет, нет, нет, нет…» — повторяла она про себя. Должно быть, она ослышалась, неправильно поняла. Ее Северус не мог отмахнуться от их брака. Он должен был выбрать ее. Предполагалось, что они будут жить вместе, и их брак будет крепким. Гермиона не выдвинула бы ультиматума, если бы считала, что он выберет Азкабан. Это абсурд. Он любил ее. Северус… должен был любить ее. — Дверь там, Гермиона. Не возвращайся, — повторил он. Северус на мгновение почувствовал триумф, наслаждаясь ее страдальческим взглядом. Было приятно смотреть на то, как задрожали ее колени и все тело. Он мог бы уничтожить эту девушку. Где-то в глубине своего жестокого, кровожадного, темного сердца, в той части, которая получала удовольствие, ломая других, Северус чувствовал, как она дрожала от боли. Лили заставила его содрогнуться. Лили вырвала его сердце, даже не заметив этого. С тех пор его душа пускалась в пляс, испытывая извращенную радость, заставляя страдать других. Он обещал себе, что не сломает ее, но Гермиона сама напросилась на отказ. Она предъявила ему ультиматум. — Ты нужен мне, Северус. Ты — моя жизнь, но моя жизнь там, — закричала она, слабо размахивая рукой в сторону безжалостного Северного моря. — Ты присоединишься ко мне? — Я отчетливо помню, что велел тебе уйти. Она задыхалась, с трудом хватая воздух ртом, но не двигалась с места, лишь дрожала изнутри, как полевая мышь, которая уже поняла, что ее заметил ястреб. — Пожалуйста, Северус, мы могли бы быть так счастливы, — ее голос надломился. Он внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Ничто, ни подергивание губ, ни морщинки в глазах не выдавали его мыслей, и Гермиона почувствовала, как холод просачивается ей под кожу. — Пожалуйста, — снова взмолилась она, и боль в ее голосе усилилась. Он должен понять. Этот холодный, молчаливый мужчина был ее надеждой, светом в ее груди. Без Северуса она была так одинока. Но он не может запереть ее здесь, с собой, это — не жизнь по определению. Он должен присоединиться к ней. Он не мог отослать ее. Боже, вдруг осознала пораженная Гермиона, а ведь он не просто выгоняет ее сейчас из камеры, он выгоняет ее навсегда. Ультиматум либо она, либо Азкабан подразумевает только один ответ. Опустошенная, она поняла, что ее просто вычеркивают из его жизни. — Ты хочешь, чтобы я поступился тем, что я есть и во что верю. Хочешь, чтобы я предал свои принципы. Ты, видите ли, поняла, что этот фальшивый, половинчатый брак не соответствует твоим потребностям, — сказал он отрывисто. — Нет, — поспешила она. Дело не в этом. Нисколько. Их потребности. Они должны быть вместе. Они принадлежат друг другу. Она, наконец, была готова открыть ему свое сердце, признаться в слове на букву «Л», которое хранила для него, но Гермиона никак не могла произнести эти опасные три слова. Он раздавит ее. Посмеется над ее глупостью. Последняя отчаянная попытка примирения умерла, когда он выгнал ее. — О. Итак, ты хочешь, чтобы я предал свои принципы ради твоих фантазий и великолепных иллюзий о некоей солнечной счастливой жизни. Ты представляешь себе, как мы вместе варим зелья и изобретаем новые товары в поместье. И, дай угадаю, возможно, мечтаешь о каких-нибудь черноволосых кудрявых детишках. Разве не этого ты хочешь? Этого. Я все ясно вижу по твоим глазам. Проснись, Гермиона. Не дети делают брак счастливым. И они не смогут сделать счастливой тебя. От них плохой брак становится кошмаром. Избавь меня от своих простодушных заблуждений. Меня от них тошнит. — Я просто хочу, чтобы мы были счастливы, — прошептала она, все еще не до конца осознавая тот факт, что он предпочел ей Азкабан, что он решил изгнать ее из своей жизни. — Я счастлив, ты, эгоистичная идиотка! — взревел он. — У меня есть все, что можно пожелать в этих четырех стенах, кроме гребаного покоя и тишины. И я не могу сделать тебя счастливой. Единственный человек, который ответственен за твое счастье — это ты. — Тишина и покой, — ошеломленно повторила она. Слова казались странными и чуждыми ее ушам, и их нужно было произносить, пробовать на губах, чтобы эта мысль достигла ее сознания. Он хотел, чтобы она ушла. Она хотела… всего. Всего, что он перечислил, прежде чем бессердечно отбросить ее мечты, назвав их бредом. Отвергая ее надежды и планы на будущее, отвергая ее. — Уходи, Гермиона. У меня нет сил терпеть твои драматических сцены, и, помоги мне боже, если ты начнешь рыдать… — И что ты сделаешь? — спросила Гермиона дрожащими губами. Северус молчал. — Что ты сделаешь, Северус? Что еще ты можешь сделать мне, чего еще не сделал? Почему бы тебе не рассказать мне еще немного о том, как я нежеланна? Освободи свое сердце и закончи это, чтобы я могла оставить тебя в покое и тишине и никогда не возвращаться. — Зачем мне это? — усмехнулся он. — Хочешь подпитать свой извращенный, лживый образ мученицы? Не провоцируй меня, Гермиона. Я знаю, ты хочешь, чтобы я сыграл плохого парня, чтобы оправдать те ужасные слова, которые ты, без сомнения, скажешь обо мне всем своим сочувствующим глупеньким друзьям. Он вздохнул, усталый и опустошенный.  — Я не плохой парень, Гермиона. Я просто не тот, кого ты себе нарисовала. А теперь оставь меня в моем уединении, — пренебрежительно махнув рукой, он улегся на кровать. Тонкие бледные пальцы потерли переносицу между бровями. — Я пойду, — прошептала она, собирая остатки самоуважения, как будто это могло защитить ее от холодной дрожи, сотрясающей ее тело. Защита на двери замерцала, и Гермиона тихо вышла. Свернувшись калачиком, Северус обхватил руками колени и прислушался к знакомым шагам, эхом отдававшимся в коридоре. Он даже слышал, как она тяжело прислонилась к каменным стенам, почти падая, хватая ртом воздух, пытаясь взять себя в руки и не завыть. Она уходила из его жизни. Северус отчаянно надеялся, что если повезет, она придет в себя через несколько дней и осыплет его любовью и едой на вынос. Он утешал себя тем, что купил еще несколько месяцев молчания, прежде чем она снова начнет ворчать.

***

Гермиона Аппарировала только один раз и сейчас пыталась отдышаться. Дрожащими пальцами она ухватилась за резную спинку обветшалого викторианского дивана, чтобы не упасть. Аппарирование через всю Великобританию в Азкабан было трудной задачей для тела и легких, поэтому обычно Гермиона совершала перемещение частями. Но на этот раз она сделала только один прыжок, ее разум зацепился за единственное безопасное место. Ее дрожащие колени подогнулись, и она больно упала на тонкий пыльный ковер. Ошеломленная Гермиона с трудом дышала сухим заплесневелым воздухом, ее сердце беспорядочно билось в груди. Она задыхалась. Свернувшись калачиком, она инстинктивно и бездумно просунула голову между колен, ее кожа покрылась мурашками, а тело трясло. На мгновение она приказала себе взять себя в руки. Подняться с пола. Закончить Аппарацию. Пойти домой. Разобраться с этим позже. Громкий пронзительный вопль разорвал воздух в темной библиотеке Блэков, отвергая все мысли о возврате к прошлому, она лежала на полу, смешивая свои обильные соленые слезы с грязью, накопившейся в заброшенном доме. Оплакивая покинутый ею мир. Гермиона рыдала, ее сердечная боль выливалась из груди, она замкнулась в своем страдании, ведь Северус сделал свой выбор, и это была не она. Он предпочел свою холодную камеру теплу ее любви. Ее сердце ничего для него не значило. Она была лишь средством для достижения цели: приносила пиво и пиццу. Она раздвинула свои бедра и открыла свой рот, чтобы приветствовать его член, но ее не обязательно было любить. Ее существование утратило всякий смысл. Гермиона поняла, что обманывала себя, думая, что важна ему. Она лежала на полу, окоченевшая и замерзшая, а ее ускользающие мысли глумились над ее глупостью. Воспоминания о времени, которое они провели вместе, крутились в ее голове. Переживая их вновь сейчас, когда она тонула в боли, а не смотрела на них через пелену любви, она подробно останавливалась на каждом слове, каждом движении и видела, как жестоко он манипулировал ею, чтобы держать на привязи. Северус Снейп, змея подколодная, сразил ее. Как только истерические рыдания утихли, Гермиона высморкалась, прочищая нос, посмотрела, как сильно она упала, и медленно поднялась. Ее шея и плечи запротестовали, не желая выпрямляться, но, хватаясь за мебель, она заковыляла к камину. Перевернув коробку с порохом, она вытряхнула из нее последнюю щепотку, прежде чем опуститься на колени перед решеткой. Она высыпала мелкую пыль на угли, посмотрев, как они слабо искрятся зеленым в отсутствии огня, выкрикнула: «Резиденция Кингсли Шеклболта», и просунула голову в камин. Почти десять минут она кричала до хрипоты, прежде чем появился Кингсли, бегущий к камину в наспех натянутой и распахнутой ночной рубашке. Его палочка была наготове, а глаза выискивали неприятности. Гермиона сглотнула и коротко поблагодарила свою счастливую звезду за то, что бывшая штаб-квартира Ордена все еще была связана с его резиденцией. — Гермиона? Что случилось? Что происходит? — быстро спросил он, аврорская интуиция Кингсли вышла на первый план. — Мне нужна помощь, — отчаянно выдохнула она. — Мне нужен развод.

***

Блядь. Он прогнал ее. Чем он только думал? Ясно, что ни чем. Черт. На этот раз ему, вероятно, придется извиняться по-настоящему. Несколько часов спустя она прибыла в усадьбу. И сквозь защиту Северус почувствовал, как невыносимо она страдает. Боль в ее груди согнула его пополам. Он ожидал увидеть плачущую, несчастную ведьму, но не это. Неужели он был так жесток? Конечно, она знала… она должна была понимать… на самом деле он не хотел, чтобы она ушла навсегда. Все, чего он хотел — это покончить с ее ребячеством. Гермиона… ну, сейчас она была жгучей болью в его груди, но она была… всем. Он проклинал себя за то, что поддался на ее ультиматум. Она должна знать, что нужна ему. Она должна вернуться. Гермиона не могла уйти навсегда. Когда его чернильные ресницы сомкнулись, его последней связной мыслью было: услышит ли он когда-нибудь ее шаги в своем коридоре снова.