The Gilded Cage (Золотая клетка)

Если Северус беспокоился, что никогда больше не услышит в коридоре четкого стука каблуков практичных туфель Гермионы, то он ошибался. Уже на следующий день она разбудила его рано утром. Бодрая и решительная с ужасным пучком на голове, в который она туго стянула свои непокорные волосы, и в совершенно отвратительном деловом платье. Он надеялся, что ради ее же блага и будущего ее компании, она не надевает подобные вещи на деловые встречи, но подозревал, что это не так. — Я не знаю, где твоя койка, — натянуто начала она без должного приветствия. — Я не думала об этом, когда избавлялась от нее, но Билли уверяет, что сегодня же установит новую. — Прошу прощения? — Койка, — отчетливо произнесла она, как обычно выделяя «О». Краткое слово повисло между ними, и Северус подозрительно прищурился. А через мгновение она выхватила свою палочку и направила ее на его вещи. Округленными от изумления глазами Северус молча смотрел, как она уменьшала книги, одежду и остальное, укладывая все обратно в расширяющиеся белые коробки. Ее движения были быстрыми, четкими, очень умелыми. — Ты уходишь, — тупо сказал Северус. — Я возвращаю тебе твою епитимью. А то это место перестало подходить для надлежащего покаяния. — Ты пытаешься причинить мне боль, потому что я отказался присоединиться к тебе? — Нет, я двигаюсь дальше, потому что отказываюсь так жить. Впрочем, ты, конечно, можешь интерпретировать это как мелочную попытку причинить тебе боль, но это не так. Ты прав: мы не подходим друг другу, из этого брака ничего не получится. Ты прав: я просто самовлюбленная идиотка, нафантазировавшая себе непонятно что. Ты прав. И я даю тебе то, чего ты хочешь. Ты получишь свои покой и тишину, все как ты требовал. Доволен? Она не могла мыслить ясно. Нет, конечно, не сейчас. Она чувствовала себя ничтожеством, сгорающим изнутри, и этот огонь требовал от нее поглотить все вокруг. Непреодолимое желание сломать, разрушить все, что было в пределах ее досягаемости, стало ее реальностью, немного отрезвлял лишь вкус собственной крови на прокушенной губе. Тишина и покой? Раз он хочет тишины и покоя, она предоставит ему этого вдоволь, пусть подавится. Глупые, нелепые, примитивные фантазии о детях и счастливой семейной жизни. О чем она только думала? Идиотка, она потеряла бдительность, повернулась спиной к гребаному Пожирателю Смерти, который, вероятно, не колеблясь, кинет в нее Аваду при необходимости. Северус верил жестоким Богам. Его злобные, мстительные Боги умеют только разрушать. Но будь она проклята, если не надеялась, что он получит тот адский огонь преисподней, которого заслуживал. — Ты разводишься со мной? — прошептал Северус. — Нет, конечно, нет. Я аннулирую брак. Ты будешь свободен от меня уже завтра к концу дня. — Как? — он поперхнулся. — На удивление легко. Кингсли опротестует наш брак на том основании, что он никогда не был осуществлен. Поцелуй, скрепивший наш контракт, чисто символический, формальный, не имеющий юридической силы. Мне стоит поблагодарить тебя за то, что ты указал мне на возможность сделать все законным путем. Меня заверили, что как только комитет рассмотрит условия твоего заключения, они уничтожат наш брачный контракт и свидетельство, как будто их никогда и не было. Вчерашнее паническое появление в камине Кингсли было встречено заверениями, что он сделает все возможное, чтобы все произошло как можно более простым и безболезненным для нее способом. Когда она попросила развода, Кингсли сначала с сожалением сообщил ей, что это невозможно. Но когда Гермиона заговорила о возможном аннулировании брака на основании его несостоятельности, он уверил ее, что ей повезло. Она очень кстати забыла упомянуть об их единственной неудачной попытке совокупления, впрочем, тот случай с вялым членом не мог зафиксировать их брак. Вот уж действительно, какая неожиданная удача. Кингсли же навел ее на мысль о том, что, так как они не закрепили союз, то и магия брака не была задействована, а значит и Полный комплект чар верности, связывающий ее с Северусом, так и не вступил в силу. Гермиона была совершенно свободна. Если бы ей захотелось переспать с Дональдом Брауном или любым другим волшебником, встретившимся ей на пути, она могла сделать это когда и как пожелает. Полная свобода. В качестве личного одолжения министр также присягнул в том, что она не знала об условиях заключения мистера Снейпа в то время, когда выходила за него замуж, и умолял о снисхождении от ее имени. Кингсли считал, что ее не будут преследовать за так называемую ошибку, и в первую очередь потому, что недоукомплектованный отдел, контролировавший выполнение закона «О браке», был и так по горло в работе. Да и Визенгамот перестал выносить решения по вопросам, связанным с законом «О браке», поскольку сейчас они рассматривали его с точки зрения нарушения прав волшебников на личную жизнь и свободу. Тем не менее, она была твердо уверена, что марионетка Министерства, которую посылали одобрить их брак, скорее всего, будет уволена. — Но ты вернешься в изначальное положение, Гермиона. Министерство заставит тебя выйти замуж. — Тогда мне придется смириться и выполнить решение Министерства. — Но это не… — Что? Справедливо? — Гермиона резко повернулась к нему, линии ее рта были такими же напряженными, как и ее слова. — Пожалуйста, не читай мне лекций о том, что справедливо, а что нет, Северус Снейп. Он уставился на нее, его мозг с трудом воспринимал ее жесткие черты лица и манеры. Не осталось никакой мягкости, только острые углы и горечь. Ее непреклонные карие глаза тоже потеряли свой блеск, и впервые за несколько месяцев Северус искренне испугался, что она может вернуться к Жидкому солнечному свету. На самом деле он мог бы поставить на это свой последний галлеон, и это выбило воздух из его легких. Онемев от ужаса, он смотрел, как она продолжила разбираться с его жизнью, складывая все, что привнесла в нее в маленькие белые коробочки. Даже идиотская слинки исчезла. Золотистая краска испарилась со стен, обнажив почерневший камень. Гермиона не сорвала мантию с его плеч, но расчетливый взгляд, скользнувший по нему, показал, что она думала об этом. Он сжал ладонь в кулак, пряча тонкий золотой ободок на третьем пальце. Неужели она заберет и это? Четкие движения палочки Гермионы довольно быстро уменьшили его мир до нескольких маленьких коробочек. В другой ситуации, он бы в шутку высмеял ее за хвастовство своим мастерством. Северус, наконец, заговорил: — Я не собирался говорить «справедливо», я собирался сказать: «это не то, чего я хотел», — он твердо встретил ее взгляд, но внутри у него все перевернулось. — Ты не должна уходить, Гермиона, только не так, — взмолился он. — Возможно, я вел себя бесцеремонно и даже глупо, но не слишком ли ты импульсивна? Я не помню, чтобы просил… развода, — слово застыло на его искривленных губах. — Аннулирования, — горько поправился он. — Пожалуйста, подумай об этом. Он ждал ее реакции, ответа, ведь это был разговор, но Гермиона почти закончила, и пришла она сюда не разговаривать. Она пришла, чтобы сжечь и уничтожить. Губы Гермионы были плотно сжаты в неодобрительной гримасе, которую она, должно быть, переняла от Минервы. Окинув последним взглядом почти пустую комнату, она удовлетворенно кивнула себе и положила в карман дюжину миниатюрных коробок. Она немного замешкалась, и Северус затаил дыхание, ожидая ее прощальных слов, но она лишь направила палочку на его мягкое кожаное кресло, и оно упало на пол старой тряпкой. Быстро развернувшись, Гермиона ушла, оставив его в пустом молчании, прислонившимся к стене, где когда-то стояла их кровать. Взгляд Северуса скользнул по узору из камней, которые он пересчитывал бесконечное количество раз за эти годы. Он безучастно разглядывал комнату, безуспешно пытаясь отгородиться от собственных мыслей. Он провел годы, тупо глядя на эту стену, высматривая фигуры в неровной каменной кладке. В центре стены была отчетливо видна маргаритка, простая, как день. Но если смотреть на нее из угла, маргаритка превращалась в разложенные на доске внутренности жаворонка, которого почистили перед измельчением для приготовления пасты. А иногда, если он слегка скашивал глаза, это выглядело как… ничего. Позже, на закате, Билли бесшумно вошел и поставил кровать. Северус подвинулся на полу, давая ему место, но не нашел в себе ни сил, ни желания вставать.

***

Она шагала по комнате. Она ходила взад и вперед всю ночь. Она не могла думать. Ей нужна была ясная голова, но думать она не могла. Первоначальная боль сменилась гневом. Гнев вынудил ее обратиться к министру с личной просьбой, как бы ей не было отвратительно это делать. Ей была ненавистна сама мысль о том, что она могла пользоваться своей властью, как захочет. Ее тошнило от того, что влиятельные люди могли выдвигать требования там, где обычные граждане не смели даже просить. Но ей было необходимо освободиться, и во время вчерашнего безумного обращения к министру она была готова воспользоваться любыми связями, любой властью, которые у нее были. Помогло и то, что Кингсли не умел справляться с рыданиями ведьм. Огонь в камине уже совсем остыл, как и в ее сердце. Ей не следует сожалеть о том, что она отказалась от их брака, сейчас она просто не могла себе этого позволить. Все. Аннулирован. Как будто его никогда и не было, а ей нужно двигаться дальше. Если она остановится хоть на мгновение, если засомневается или пожалеет о своем выборе, она совершит еще большую глупость. А Северус никогда не примет ее обратно. Гермиона рухнула на большую мягкую кровать в хозяйских покоях, которые больше не принадлежали ей. Как долго она сможет здесь оставаться, прежде чем ее выселят? Она не стала гадать о том, что думает по этому поводу Северус. Будет лучше, если она быстро уйдет и покончит с этим. Мягкая перина всегда казалась легкой, будто облако. Поэтому было так уютно зарываться в простыни. Когда-то Гермиона гадала, а не взбивают ли эльфы постель так усердно, потому что она напоминает им их пушистые шерстяные гнезда. Она вдохнула успокаивающий аромат сирени, которым эльфы стирали все ее белье с тех пор, как она переехала в поместье. Нет, постель была одним из мелких способов выразить свою любовь и преданность потомку грязных отбросов. Гермиона сочла это прозвище подходящим. Она и есть ребенок из грязи и отбросов, но будь она проклята, если не переломит ситуацию. Погрузиться в жалость к себе можно и позже. Теперь ей нужно собраться с силами, встать и заняться делами. Ее энергия иссякла, но Гермиона потянулась к боли, к выжженной земле внутри своего сердца и подула на угли. Он отверг ее. Она будто снова была на уроке зелий. Целое поголовье льстивых ведьм кричало о том, что он не виновен и должен быть свободен. Несколько ведьм даже пытались прорваться в Азкабан, но он не вернулся в мир, потому что тогда ему пришлось бы по-настоящему жениться на ней. Гермиона отчетливо помнила его глумливые насмешки. «Держись за это», — прошептала она про себя. Она знала, что пока будет помнить выражение отвращения и брезгливости на его лице, когда он говорил те мерзкие обидные слова, она никогда не пожалеет о своем решении. Северус презирал ее, в этом она не сомневалась. Он хотел, чтобы она передумала, но не сказал ей ни одного доброго, ласкового слова, только пожалел, что она уходит. Эгоист. Его, вероятно, интересовало только, кто же будет носить теперь пиво и пиццу. И если он был шокирован или расстроен, то, вероятно, потому что хотел оставить своего чертового слинки. Бедный Северус. Бедный узник Азкабана. Как жаль, что Пожирателю Смерти придется отбывать пожизненное заключение так же, как и всем остальным. Она могла поспорить, что заключенные в блоках временного содержания, которые попировали на трюмных крысах, и большегрудые ведьмы, требовавшие его немедленного освобождения, посочувствуют ему. А что же скажут об этом другие заключенные в его блоке? Ах да, они же все поцелованы. — Ты мог бы найти свое счастье, — громко сказала Гермиона срывающимся голосом. — У тебя все было хорошо, Северус Снейп, но ты все испортил. И все потому, что тебе невыносима мысль о том, чтобы стать отцом наших детей. Она яростно смахнула слезу, скатившуюся по ее лицу. Рыдания уже не волновали ее, в ней снова нарастал гнев, и этот гнев она могла использовать. Она нуждалась в нем. Она знала, что ей нужна злость, чтобы найти силы на то, что она собиралась сделать. — Дейзи, тебя вызывают. Дейзи тут же появилась с тихим хлопком. Чувствуя, что хозяйка чем-то недовольна, Дейзи нервно терзала подол своего нового розового ситцевого фартука, такие хозяйка подарила всем эльфийкам. Госпожа Гермиона, шлюха, которая спит с животными, потребовала, чтобы они обменяли свои нелепые и грязные кухонные полотенца и наволочки на нарядные фартуки. Это были не подарки, это был обмен. Гермиона поняла кое-что со времен Г.А.В.Н.Э. Дейзи сжимала ткань в кулачках и дрожала, почувствовав, как волны ненависти захлестывают хозяйку. Благословенное прекрасное поместье Принцев часто позволяло такой ненависти накапливаться в сердцах хозяев. В те страшные времена было потеряно много маленьких эльфийских пальчиков. Дейзи медленно поклонилась на дрожащих коленях. — Собери всех, — отрезала Гермиона. — Мне нужны все свободные руки, чтобы демонтировать лаборатории и производственную линию. Пусть молодые эльфы займутся моими личными вещами. Я хочу исчезнуть отсюда в течение дня. Дейзи энергично кивнула и Аппарировала. Гермиона немного прикусила щеку. Все же гнев не совсем то, что ей нужно. Чего-то не хватало. Ясности мыслей? Немного покоя ее взбесившемуся разуму? Ее эмоции раскачивали и швыряли ее мысли, как плот, подхваченный штормом. Ей нужно было почувствовать что-то еще, помимо боли. Что-то, что приведет ее в центр шторма, подарит ей спокойствие посреди бури. Решение было принято в мгновение ока. Ей снова требовалось оно. Еще одна доза, только чтобы пережить этот день. После этого она сама сможет справиться с последствиями. Ноги привели ее к туалетному столику в ванной, и она вытащила из аптечки пузырек цвета виски с кратковременным избавлением от бед. Ей просто необходимо было это. Только сегодня. И потом, Северуса больше нет рядом, чтобы сказать ей «нет». — Господи, позволь мне пережить этот день, — нараспев произнесла она, опрокидывая в себя Жидкое солнце. Сладкое зелье спустилось вниз и заполнило ее пустой желудок. Оттуда по телу прокатилась волна тепла, докатываясь до кончиков пальцев рук и ног. Гермиона улыбнулась, открывая глаза навстречу яркому солнечному дню. Холод и ужас были изгнаны из ее сознания. Как хорошо! Теперь она знала, что сможет выполнить возложенную на нее задачу, и смело приступила к делу. Теперь она смотрела на ситуацию с легкостью, как будто со стороны. Она просто переезжает. Людям свойственно двигаться вперед по жизни. У нее просто новый этап и на самом деле это — хорошо. Может быть, эльфов удастся убедить подпевать ей и превратить сборы в игру. Для начала, ей просто нужно составить список. Список поможет придерживаться порядка действий. При правильном планировании можно добиться чего угодно. Архимед когда-то сказал: «Дайте мне достаточно большой рычаг, и я переверну Землю». Гермиона была абсолютно уверена, что с хорошо продуманным планом она сможет сделать то же самое. — Нужно снова вызвать передвижную бригаду волшебников. В прошлый раз они действовали быстро и эффективно, а эльфам понадобится помощь. Гермиона не задержится ни на минуту дольше, чем это необходимо. — Нужно найти пристанище на пару дней. А потом… о таких мелочах можно будет подумать позже. — Нужно какое-то хранилище для лаборатории. Даже ее бездонная сумка не сможет вместить все оборудование. — Нужно отправить письма и чеки сотрудникам. Некрасиво сообщать такие новости совой, но тут уж ничего не поделаешь. Необходимо поблагодарить их за службу и преданность компании, и сказать, что «Грейнджер Индастриз» сворачивает работу. Она не сможет продолжать работать ни на следующее утро, ни послезавтра, никогда. — Мистеру Таттингсу и Джейку придется разорвать контракты с поставщиками и дистрибьюторами. Последствия будут серьёзные, но Гермиона не могла думать о таких вещах, ей было наплевать. Это всего лишь деньги. А ее бизнес? В глубине души она знала, что полностью посвятив себя делам фирмы, она стала на путь саморазрушения. Она наделала много ошибок, но каждое решение, приближавшее ее к ужасу и отчаянию сегодняшнего дня, было связано с «Грейнджер Индастриз». А что взамен? Деньги. Когда Гермиона ковырялась в задней части сарая Артура, в поисках способа укротить свои ужасные волосы, ее достижения не были связаны с деньгами. Ее увлечения никогда не были связаны с деньгами, и это легким бальзамом смягчало ее душу. Гермиона на мгновение задумалась, как, черт возьми, она оказалась здесь. Она не узнавала себя, и понятия не имела, где находится это самое «здесь».

***

Северус все еще неподвижно лежал на полу, его зад примерз и затек, а в голове, как стервятники, кружились противоречивые мысли, когда Гермиона нанесла решающий удар. Защита усадьбы упала. Всем своим существом он почувствовал, как она яростно ворвалась в его дом, как безжалостно отдавала приказы, как жалостливо завывали домашние эльфы, бегая за ней по пятам, и содрогнулся, когда армия упаковщиков промаршировала в пещеры и начала растаскивать ее вещи. Боль была неописуемой. Ничто. Абсолютно ничто и никогда не готовило его к такой боли. Уязвленная Лили… Десятилетия спустя потеря Лили все еще ощущалась как ушибленная конечность, которую он должен был холить и лелеять. Потеря жены имела мерзкий острый привкус смертельной агонии. Тошнотворное чувство вины за ее боль, которую он ощущал как собственную через защиту поместья. По сравнению с этим, глухая боль вины за оскорбление Лили казалась детской обидой. Он потерял все. И он сам ответственен за то, что оттолкнул ее.

***

Крукс зашипел и замахнулся на Хьюи. Он не сядет в кошачью переноску. Потребовалась целая вечность, чтобы найти трусливого кота. Остался только он, остальное было упаковано. И ему очень не нравилось, что его нашли. В старой усадьбе были вкусные полевые мыши. Сочные кролики мирно жевали клевер на зеленой лужайке, не подозревая об опасности в виде опытного рыжего воина, выслеживающего их. У дальней линии деревьев разнообразные птенцы учились порхать на своих неуверенных крыльях. А разноцветные певчие птицы дерзко гонялись друг за другом по полю, не понимая, что они в одном ударе лапы от смерти. И только его хорошее настроение позволяло более быстрым птицам летать без опаски. Ведь в любой момент он мог убить и их. Если бы захотел. Но все же в поместье не все было безоблачно. Так, его фамильяр вела себя невероятно глупо. Нет бы, дождаться вечера, он бы сел ей на грудь и мял ее лапами, пока она не успокоилась бы. Он даже позволил бы ей погладить себя. Но бросить его в проклятую кошачью переноску и отправиться в неизвестном направлении — плохая идея. Особенно сейчас, когда от нее снова пахнет этой дрянью, которая заставляла ее бегать босиком в глупом восторге некоего транса. Крукс не хотел иметь ничего общего с этим и так и сказал об этом своему фамильяру. И она… Оглушила его. Она никогда так не делала. Угрожала ему, да. Но не Оглушала. Его бросили в кошачью переноску, упав, он больно приземлился на основание хвоста. Книзлы всегда приземлялись на ноги, потому что стукнуться хвостом очень больно. Вот и все. Желтоглазое чудовище, гроза птиц, молча кипел от злости. Больше он не оставит в ее постели ни одной полевой мышки. Больше он не намерен делиться. Пусть сама ловит. Переноску толкнули, придвинув недвижимого кота к стене. — Еще и оскорбляешь меня? — кипятился Крукс. — Не думай, что это не останется безнаказанным, я снова начну помечать территорию! — предупредил он. — И я уже работаю над огромным шерстяным клубком. Это будет моим лучшим достижением. Ты найдешь его в своей любимой обуви, фамильяр! Если она думает, что ей сойдет с рук такое обращение с его персоной, то глубоко ошибается. Несколько часов спустя, когда чары рассеялись, Крукс сидел опираясь на передние лапы, как древний полукнизл и полусфинкс. Голодный, с прищемленным хвостом, он ждал, когда же она, наконец, вспомнит о нем. — Эй, Крукси, — проворковала она, протягивая палец через металлическую решетку, чтобы погладить его. Крукс проигнорировал дешевую попытку загладить вину. Только паштет из рогохвоста мог смягчить его сейчас. — Мы остановились в доме Парвати на несколько дней, но ее кошка Лола не стерилизована, так что тебе придется держаться подальше от дома. Парвати убьет меня, если ты оплодотворишь ее фамильяра. — Черт! — Крукс выругался. — И из дома выгнали и от киски отрезали.