Потерянная любовь

      Женю разбудил звук ключа, поворачивающегося в замке, когда он спал, свернувшись в кресле. Замер, примерно прикидывая в уме, который сейчас час. Попытался открыть глаза и сразу зажмурился от яркого света напольного светильника, который, по-видимому, горел целую ночь. Рядом на столике лежали недопитая бутылка красного сухого вина и несколько папок с документами. От неудобной позы затекла спина и побаливала шея, и Женя, как мог, потянулся, разминая задеревеневшее тело и прислушиваясь.       Вот Дима открывает входную дверь и тихо заходит в прихожую. Аккуратно кладёт связку ключей на столик. Раздевается.       — Нужно срочно в душ, — решает Морозов, ощущая во всем теле тяжесть и усталость, от которых хочется побыстрее избавиться. И едва только Дима берётся за ручку двери в ванную, как слышит позади холодный голос Евгения:       — Насыщенная ночка?       Слишком язвительно. Слишком недовольно. Дмитрий замирает, затем оборачивается и натыкается на стеклянный взгляд зелёных глаз. Женя стоит, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку двери.       — В каком-то роде… — всё ещё не понимая причины такой реакции, отвечает Дима и дергает на себя дверь в ванную комнату.       — Ну и скотина ты, Морозов! — выдаёт Женя, разворачивается и тут же уходит.       Дима всё так же стоит несколько долгих секунд, пытаясь переварить сказанные слова, понять, где же он все-таки накосячил, и, не найдя подходящих вариантов, последовал за Завацким, решив отодвинуть душ на потом.       — Какого хера?! — вырывается из уст Димы. Слишком грубо, наверное. Он хотел выразиться мягче, но непонятные оскорбления, полетевшие с утра на ничего не соображающую голову, накопившаяся обида и, наконец, початая бутылка вина, которую мельком замечает Дима, заводят его с пол-оборота. Даже усталость, которую он чувствовал ещё минуту назад куда-то испаряется.       Он всю ночь работал, а кто-то здесь просто прохлаждался, да ещё и взбесившуюся принцессу из себя корчит!       — Именно этот вопрос я бы хотел задать тебе! Какого хера, а, Морозов?! — Женя берет со столика полупустую бутылку и с невозмутимым видом, огибая Морозова, как какого-то заразного, идёт на кухню.       Нет, ну это вообще ни в какие рамки! Мало того, что им в последнее время приходится жить рядом почти как обычные друзья, разбавляя серые будни редкими поцелуями между состыковками после рабочих смен, так этот наглец ещё и морду воротит непонятно почему?!       Остатки сонливости слетают одним махом и внутри закипает настоящая, ничем не разбавленная злость. Слишком долго Морозов подстраивался под Женю, пытался не быть навязчивым, позволял менять личную жизнь на работу. Хватит!       Не задумываясь о том, во что может вылиться только-только разгорающийся скандал, он наконец-то отпускает все тормоза, которые и так были на пределе в последнее время, и срывается следом за Завацким.       — Может объяснишь?! — выхватывает бутылку, когда Женя её почти пригубил, и красное вино разливается по рукам, выплескивается на Женину белую футболку, вытекает на пол.       — Убери, — слишком самодовольным тоном выплёвывает Завацкий, вытирая подбородок тыльной стороной ладони, и смотрит в глаза так, будто Дима — мусор у него под ногами.       — Не охуел ли ты, мальчик? Прислугу себе нашёл?       — Ты нашёл — я нашёл…       — Не понял? — Дима аккуратно ставит бутылку на стол, стараясь избежать соблазна вылить остатки вина Жене на голову.       — И не поймёшь! Вали туда, откуда пришёл! — Завацкий пытается проскочить в коридор, но, видимо, забывает, что Дима в разы сильнее его, хоть и не демонстрировал это очень давно. — Пусти! — рвётся из рук и, вдруг замахнувшись, мажет Морозову по скуле, немного промахиваясь и цепляя уголок губ. Замирает на секунду, наблюдая, как брюнет слизывает кровь с уголка рта, и начинает вырываться с удвоенной силой. — Пусти, урод!       — Вот как, теперь я урод? — как-то слишком спокойно и безразлично тянет Дима и одним махом опрокидывает сопротивляющееся тело любимого на кухонный стол. Мгновение — и несчастная бутылка катится, оставляя после себя разводы на белой плитке, на пол падают тарелки и любимая чашка Жени.       — Руки свои убери! — Женя пытается ударить ещё раз, но, не потратив даже много времени и усилий, его тут же обездвиживают.       Минута — и на столешнице уже распластано бьющееся в злобе тело с заведёнными за голову руками и раскинутыми в стороны коленями, между которых примостился Дима.       — Не смей! — кажется, Женя начинает понимать, что игры с огнём вышли из-под контроля, и его сейчас опалит так, что мало не покажется.       — А то что? — не обращая внимания на трезвеющие и испуганные глаза напротив, Дима рывком стаскивает с блондина домашние штаны вместе с бельём, поддевая пальцы под резинку и оголяя ягодицы. Ткань так и зависает комком на бёдрах, но, чтобы осуществить желаемое, Диме большего и не нужно.       — Дим, не надо… — злоба из голоса Жени пропала, оставив только тревогу.       — Вот как? Уже Дима? Не урод? Как быстро ты меняешь своё мнение, — не обращая внимания на попытки Жени хоть как-то отстраниться, Морозов уже расстегнул ремень на своих брюках и, удовлетворённо выдохнув, уперся возбуждённой плотью в горячий и сухой вход. — Давай… — пальцы левой руки давят на Женины губы, пытаясь пробраться внутрь рта. — Иначе я трахну тебя на сухую.       Женя, помедлив всего несколько секунд, всё же приоткрывает рот и делает то, что от него требуется, только в зелёных глазах уже не страх — там ненависть.       — Вот так, хороший мальчик, — размазав нехитрую «смазку» по члену и между подрагивающих бёдер Жени, Дима входит почти одним толчком, причиняя боль себе и, наверное, в разы больше ему… Тому, кто ещё вчера жался к нему в постели, стонал в рот, не желая прекращать поцелуй, кто обещал выделить хоть несколько часов на него, на Диму… — Прости… — вырывается само, хотя прощения просить не хочется совсем.       — Пошёл на хер! — Женя зажмуривает глаза и до боли закусывает нижнюю губу, чувствуя, как тело, уже отвыкшее от таких вторжений, с трудом настраивается на нужную волну.       Да, больно, да так, что приходится закрывать глаза, чтобы не дай Бог не выпустить на волю навернувшиеся слёзы, но организм уже знает, как может быть по-другому. Расслабляется на автомате, подстраиваясь под грубые толчки, стараясь перетерпеть, поскорее убрать боль, заменив её чем-то другим.       Дима тоже знает, что нужно сделать, чтобы было хорошо обоим. Немного меняет позу и самодовольно замечает, как тело под ним вздрагивает от первых наплывов удовольствия, как из уже приоткрытых губ вырывается первый, ещё совсем тихий, но такой сладкий для слуха стон.       — Люблю тебя… — шепчет совсем беззвучно, уткнувшись губами в шею блондину, чувствуя, как бешено стучит у того пульс. Знает, что Женя сейчас не слышит его, но повторить в голос просто не может. Слишком свежи воспоминания о зелёных глазах, смотрящих на него пренебрежительно. Во рту всё ещё чувствуется вкус крови от разбитой губы, а внутри всё ещё бушует злость. Потому что не справедливо. Потому что обвинили, ничего не объяснив. Потому что понимает, что в эту минуту ломает то хрупкое, что ещё у них осталось…