Потерянная любовь

      После разговора с Ваней Завацкий ещё долго неподвижно сидел в кресле и не мог поверить в происходящее. Чёрт, у него банально не встал! Женя усмехнулся. Он, собственно, даже не знал, как реагировать, от такой ситуации хотелось одновременно и смеяться, и плакать. Он находился в полной растерянности, но в одном был точно уверен — он ни в чём не виноват. Женя не только эмоционально, но и почти физически ощутил, как тяжёлый камень убрали с его грудной клетки и стало легче дышать. Ужасное чувство вины, разъедающее его разум и тело вот уже несколько дней, потихоньку начало отступать. Но что сейчас ему делать, он не знал. На задворках сознания мелькнула мысль позвонить и радостно сообщить новость Морозову, что, собственно, всё хорошо, ничего и не было. И ссора-то вышла глупая, на пустом месте. Нелепое недоразумение. На долю секунды он засуетился и, вскочив, схватил телефон со столика. Тут же его бросило в жар и спёрло дыхание. Он сжал мобильник в руке так, что ещё чуть-чуть, и тот бы начал плавиться. Завацкий взглянул на дисплей, провёл подушечкой большого пальца по экрану, разблокировал и осознал, что трудно… Написать, позвонить. Чёрт подери, трудно! Нет ничего сложнее первого шага, особенно когда этот шаг — в неизвестность. Женя никогда не умел подбирать нужные слова, особенно когда те были так нужны. Он абсолютно не был уверен в реакции Морозова. И поэтому было страшно. Надеяться на конструктивный диалог было глупо. Дима никогда не отличался уравновешенностью и дипломатией. Всегда шёл напролом в достижении своих целей, по большей части не заботясь о чувствах других. Хотя, может и заботился, но как-то извращённо, по-своему, как умел.       Запал пропал так же внезапно, как и появился, и Женя стёк обратно в кресло, положив на законное место нагретый теплом ладони телефон на столик.

***

      Дима уже в который раз наматывал круги вокруг родного здания больницы. Раньше он не замечал, но сейчас картинка настолько въелась, что он с закрытыми глазами мог воспроизвести каждую трещинку на фасаде здания или штукатурку, облупившуюся под воздействием времени и погодных условий. Он вновь притормозил, зажмурился до ярких кругов под веками и дыхнул в руки, пытаясь их хоть как-то согреть. Снег, как назло, кружил, падал огромными хлопьями, попадая за воротник, таял и, не успев нагреться от тепла кожи, противно скатывался по шее. Он вновь поморщился. Тут он был бессилен. Приходилось терпеть. Морозов не любил это чувство беспомощности. Калитка скрипнула, и из-за ворот, уверенно шагая, показалась высокая фигура Михаила.       — Ты чего тут? — удивился напарник. — Кугачев же вроде тебе ясно дал понять, чтобы ты топал домой отсыпаться. Ты еле на ногах стоишь!       Опять это липкое чувство закралось под ворот куртки хуже талого снега и облепило всего с ног до головы. Стало холодно и мерзко.       — Дим? — встревоженно спросил Миша. — Случилось чего?       Друзей в этом городе у Морозова не было, собственно, как и в своём родном, так, одни знакомые и приятели, с которыми можно было неплохо провести время и поговорить на поверхностные темы. Да и Дима не привык никогда изливать душу и плакаться в жилетку, предпочитая все переваривать внутри, отмалчиваться или просто срываться… Единственный, кому он худо-бедно разрешил залезть к себе в душу был… Блять!       — Выпить хочешь? — Дима поднял голову, широко распахнув глаза, на дне которых плескались боль и отчаяние.       Парень пару раз моргнул, опешив от предложения закрытого, необщительного и вечно спешащего домой коллеги и утвердительно кивнул.       — Мои к тёще уехали, пошли ко мне. А то с такой рожей я в приличном заведении фейсконтроль, боюсь, не пройду, — и, немного погодя, добавил: — да и в неприличном тоже.       Дима только понимающе хмыкнул и согласился.       Заходить в чужую квартиру отчего-то было непривычно и неуютно. Морозов вообще не любил, когда ему приходилось покидать зону своего комфорта. Дима чувствовал себя как перед казнью, зная, что придётся говорить, к чему он не привык. Раскрывать чужому человеку своё личное, тайное, наболевшее, словно обнажаться на площади перед тысячью любопытных глаз, но на попятную он идти не собирался. Сам же решил! Он наконец-то расцепил пальцы и, повесив куртку, прошёл вслед за хозяином квартиры.       — Ты проходи, не стесняйся, — Миша попутно поднимал с пола разбросанные карандаши, мелкие игрушки и складывая их на детский столик в углу. — Марина вечно разбрасывает свои вещи. Не обращай внимания на этот погром. Мы с Алей уже сколько бьёмся, но никак не можем дочку приучить к порядку. Хотя сейчас особо и не наседаем с этим, всё-таки начальная школа, уроки, пусть лучше учится хорошо.       — Не суетись, я как-нибудь переживу, — по-доброму усмехнулся Морозов. Миша вышел из комнаты.       Дима сел на диван, напротив которого стояло два кресла, а между ними был невысокий двойной овальный столик, заставленный, судя по всему, семейными фотографиями в разнообразных рамках.       — Будем пить виски, — Миша вернулся в комнату, держа в руках два стакана и тёмно-зелёную бутылку спиртного. — Держи, я сейчас что-нибудь на закусь соображу, а то на голодный желудок после смены, боюсь, уедем сразу, — веселым голосом сообщил мужчина, передавая стаканы с бутылкой.       — Может, помочь? — встрепенулся Морозов.       — Ты — гость, — констатировал Михаил. — Да и достать еду из холодильника особого труда не требуется. Аля у меня вечно по контейнерам всё распихивает, чтобы я уставший после работы не утруждался. Заботится, — гордо добавил он.       Дима тотчас подумал о Жене, который вечно оставлял ему уже приготовленный завтрак на плите и свежесваренный кофе в кофеварке, который всегда был тёплым — именно таким, каким его любит пить Дима.