Нити надежды

      Когда Каллен решил перестать принимать лириум, он понятия не имел, что это будет значить. Он думал, что ему известно, как это происходит - он видел и испытывал ломку до этого, знал, как она разрушает тело, заставляя молить о новой дозе.       Монотонное желание в его крови то усиливалось, то угасало, но больше всего его беспокоило не это, а нехватка контроля. Постоянная рассеянность, притяжение старой жизни - он еще мог совладать с ночными кошмарами и иногда накатывающей лихорадкой, но были темные дни, когда его разум находился в полубредовом состоянии, и вот это он ненавидел больше всего.       Он до сих пор помнит первый раз, как капля жидкого лириума упала на его язык, холодное прикосновение стакана к своим губам, помнит, что, когда лириум проник в кровь, он почувствовал, что горит изнутри, с силой и жаром, и все вокруг стало казаться гораздо ярче.       "Теперь с этим покончено" - напоминает он себе и трясущимися руками берет следующий отчет. Края его зрения размыты. Он пытается бороться с этим, зная, что это все из-за вывода лириума из организма, но он уже понимает, что сегодня будет плохой день.       В эти дни он слабее всего. Он находит предлоги, чтобы проводить с ней больше времени, сообщает ей не особо важные новости, назначает импровизированные тренировки, когда у нее есть время. Он находит оправдания для того, чтобы пройтись по крепостным стенам и взглянуть на нее, и, Создатель, он чувствует себя идиотом.       Он боролся с этим решением уже несколько недель, с тех пор как они начали тренироваться вместе. Он не был уверен, хочет ли он, чтобы она знала или нет. Раньше он всегда находил себе оправдание: было не то время, у него все было под контролем, Кассандра знала, и этого было достаточно. Но он понимает, что все это отговорки. Если он хочет, чтобы она действительно знала и принимала его, то он должен ей сказать, ради блага Инквизиции.       Всегда было что-то, что сдерживало его, он представлял ее лицо во время этого разговора снова и снова, и каждый раз оно отражало разные эмоции: отвращение, страх, жалость. Он не был уверен, что сможет это вынести. Только не от нее.       Все это беспокойство оказалось совершенно напрасным, поскольку, в конце концов, все решается само собой, когда она находит его, дрожащего и уязвимого, в его кабинете. Осколки разбитых сосудов с лириумом у его ног мерцают в свете свечей.       Тогда он рассказывает ей все, чувствует, что, держа ее в неведении, вел себя эгоистично - хотел держать ее рядом, боялся, что она от него отвернется. Она молча слушает его историю; она сидит на краю его стола, скрестив ноги, руками опираясь на деревянную поверхность.       Когда Каллен заканчивает, он чувствует себя неловко, и ему стыдно смотреть на нее, его страшит то, что он может видеть в ее глазах. В горле пересохло.       - Как долго? - спрашивает она, не двигаясь.       - Уже несколько месяцев, с тех пор как вступил в Инквизицию.       Она медленно встает и подходит к нему, он видит, как ее ноги останавливаются рядом с ним. Она приподнимает его голову за подбородок так, чтобы их взгляды встретились. В ее действии столько нежности, что он не может отвести глаза, охваченный ее добротой.       - Я верю в тебя.       Это не может быть так просто.       - Я должен делать все, что в моих силах, я хочу быть в состоянии отдать все для те... Инквизиции, - продолжает он, желая, чтобы она поняла.       - Не принимай его.       Ее голос полон решимости, и она протягивает руку ему за спину, чтобы закрыть крышку коробки с лириумом, когда произносит это. Она отодвигает ее в сторону, не сводя при этом с него глаз.       Он не узнает собственный голос, когда спрашивает:       - Теперь ты будешь считать меня лишь пустой оболочкой человека?       Этот голос, безусловно, не принадлежит ему, такой покорный, отчаянный, умоляющий.       - Это не то, что я вижу, - отвечает она. Следующие слова она произносит медленно и осторожно. Он видит, что она прокручивает их в голове, прежде чем сказать. Она так близко, но при этом не сводит с него глаз, она держит его лицо в своих руках, следя за тем, чтобы он не отвел взгляд.       - Чтобы стать уязвимым, нужно много храбрости, - произносит она, опуская руки, и ненадолго отворачивается.       Она немного отходит назад, бедрами натыкается на стол и снова садится на него, не обращая внимания на чернила и разбросанные по его поверхности бумаги.       - Я тоже была не самой откровенной, - медленно начинает она и нервно прикусывает нижнюю губу прежде, чем продолжить. - Я знаю, вам всем пришлось принять меня, поскольку я единственная, кто способен закрывать Разрывы. - Каллен открывает рот, чтобы оспорить сказанное, но она жестом заставляет его замолчать. По ее взгляду видно, что она благодарна ему за эту попытку, но она знает правду.       - В любом случае вы доверились мне и имеете право знать больше обо мне... О том, что случилось в Круге.       Каллен вспоминает разочарование Лелианы, связанное с отсутствием информации о Киластре до того, как она волшебным образом появилась из первого Разрыва.       Она рассказывает ему о своем побеге из Круга, о Храмовниках, перешедших границы, и Каллен не уверен, что выдержит ее рассказ. Это возвращает воспоминания о сломанных цепях и поцарапанных коленях, и на ее лице он видит отражение собственной тьмы. Его необъяснимо тянет к этому. С трудом подбираемые слова, едва сдерживаемый гнев - это все знакомо ему слишком хорошо.       Она сухим тоном рассказывает о том, как убила их, ее лицо лишено каких-либо эмоций, но он видит, как дрожат ее пальцы. Он видит, как напряжены ее плечи, и хочет протянуть к ней руку, чтобы утешить, но по своему опыту он знает, что от таких воспоминаний нет спасения.       - Не все они были жестокими, но большинство из них были именно такими, а мне потребовалось так много времени, чтобы начать действовать. Если бы я сделала что-нибудь раньше, то, возможно, смогла бы спасти... - она замолкает и качает головой, стараясь отогнать воспоминания. Она смотрит на него и грустно улыбается. Ему хочется спросить, кого спасти, но он понимает, что это история для другого раза, что, может быть, однажды он расскажет ей, что произошло с ним, и, может быть, когда тот день настанет, они смогут найти спасение в ошибках друг друга, разогнать всю эту тьму. Зеленоватое свечение метки на ее руке вырывает его из раздумий; она все еще говорит, задумчиво потирая ладонь.       - Я хочу сказать, что мы все совершаем ошибки, и значение имеет лишь то, как мы с ними справляемся.       - А что было потом? - спрашивает он с искренним любопытством. Он представляет ее, напуганную и одинокую, борющуюся за свою жизнь, он представляет, что за ней охотятся, и от этих мыслей ему хочется рычать. Он хочет защитить ее, хочет бороться за нее и никогда больше не позволять ей так себя чувствовать. Он начинает задумываться, почему она умеет так хорошо сражаться, откуда она знает, как делать лечебные зелья и почему она может подлатать свои раны без посторонней помощи после боя. Он задумывается над тем, сколько времени прошло с тех пор, как она позволила кому-то еще ее защищать.       Она рассказывает ему о своей жизни в качестве мага-отступника, избегая мрачных деталей. Рассказывает, как узнавала интересные новости от долийских кланов и странствующих артистов. Он узнает, что она умеет петь и что песнями она часто расплачивалась за постой в тавернах, однако она никогда не оставалась в одном месте надолго. Она говорит о том, что чувствовала, когда они основали Инквизицию.       Проходят часы, и, вслушиваясь в звуки ее голоса, Каллен кое-что осознает: то, как она говорит об Инквизиции, о своих спутниках, те мягкость и свирепость, скрытые за ее словами - это, то что чувствует и он сам. Это чувство принадлежности, чувство наконец обретенного дома и цели. В ее голосе есть нежность, которую Каллен жаждет услышать. То же самое он чувствует, когда идет через залы Скайхолда, когда заходит в бараки и его солдаты салютуют ему. Он чувствует это, когда Киластра улыбается ему в ставке командования и когда Варрик называет его "Кудряшом", пускай ему это и не нравится.       - Я больше не хочу бежать, - говорит она и мягко кладет ему руку на плечо, глядя ему в глаза. - И мне, правда, не хочется искать нового Командира.       Каллен благодарно улыбается ей, и ее вдруг словно озаряет. Она развязывает шарф на шее и что-то ищет между слоями ткани; Каллен недоумевает, пока она не достает маленькую бутылочку на кожаном шнурке.       Она вкладывает бутылочку в его руку. Выражение ее лица серьезно, когда она мягко сжимает его пальцы своими и произносит: "Я доверяю тебе".       Стекло все еще хранит тепло ее кожи, и Каллен смотрит на то, что она ему дала. Это ее филактерий - ее имя нацарапано сбоку, кончик буквы "К" потерян под сургучной печатью.       - Киластра, это...       - Я доверяю тебе, - повторяет она, делая шаг назад. Каллен стоит, словно онемевший. Когда дверь закрывается за ней, он все еще чувствует прикосновение ее пальцев к своей коже и абсолютную веру в ее голос. Ее филактерий лежит в руке, и он с благоговением смотрит на него. С его помощью ее всегда можно выследить, сдать любому Храмовнику. Он содрогается при мысли, что филактерий мог попасть не в те руки.       Когда он смотрит на разбитые сосуды с лириумом, его руки трясутся уже по другой причине: медленно, словно капли дождя на оконном стекле, на него накатывает осознание.       Он думает, что, возможно, влюбился в нее.       После всего, что произошло, после того, что она ему рассказала, после... Создатель, конечно же так и будет. После всего, что она только что ему рассказала, она, вероятно, никогда не захочет иметь ничего общего с Храмовником, пусть даже и бывшим, в романтическом плане.       Он начинает подбирать кусочки разбитого стекла и решает, что будет достоин ее доверия.