Котлетки

      Повлияло ли как-то на меня его признание? Думаю, что нет.       Даже не понимаю, почему разревелся в тот день. Я сам решил ему отдаться. Ну, или моё тело, подверженное течке. Суть в том, что я сам просил, сам скулил, сам напрашивался. Он не заставлял, ничего не обещал, но почему-то так больно было, что даже дышалось с трудом. Конечно, Ануар мог бы и предупредить о своем парне, а еще лучше — вообще не появляться в моей квартире. Но я виню только себя и свою шлюховатость.       С того дня прошел почти месяц. Я совсем перестал готовить, перебиваясь сухими пайками и перекусывая в университетской столовой. Даже разогревать в СВЧ-печке еду перестал — до паники боялся, что из квартиры будут доноситься запахи. А, ну еще старался не появляться дома. Было страшно встретиться с Ануаром в лифте или подъезде. На пары уходил в шесть утра, домой возвращался ближе к одиннадцати, тусуясь, в основном, в библиотеке, отвлекаясь книгами, в кафетерии, клепая незамысловатые сайты на заказ, и просто слоняясь по улицам. В общем, делал все, чтобы не пересекаться с ним.       Мне пришлось на пару дней притвориться, что течка затянулась, и в университете ничего сказали по этому поводу. Но потом Анри понял, что я халтурю и устроил мне допрос. Вообще-то, со дня его ухода, я больше не плакал, но когда Планель заставил меня озвучить всё, что накопилось за эти несколько дней, меня прорвало. Рассказал всё: как пришел, как напугал, как загнал под кровать и как заставил просить себя отыметь. Рассказывал, как он брал меня на кухне и перед зеркалом, как будил минетом, приносил утром завтрак, варил кофе, целовал и шептал, что я очень красивый. И знаете, наверное впервые, я верил, что правда могу кому-то нравиться. Не сказал только имени — не смог. Пытался, но это было физически сложно.       Анри плевался, кричал, бил посуду. Я, в его понимании, — конченый извращенец (потому что отдался старикашке), дурень и, почему-то, тупая целка македонская, а Ануар — извращенец (потому что приставал к ребёнку), потаскун и будущий кастрат.       И в каждой комнате этой квартиры мне хотелось лезть на стену, выть, и сделать себе больно, очень больно. Непонятно только, почему. Он был рядом всего неделю, но я должен признать, что никогда не был настолько счастлив. Хотелось бить посуду, выкинуть все вещи, пахнущие им, сжечь кровать. Но вместо этого я сворачивался в комочек на кровати и заново учился спать без него.       Хуже всего было ночью — его квартира находится прямо над моей, и ночью я особенно сильно слышал его мускатный запах. Он, кажется, въедался в кожу, смешивался с ДНК. Я пытался не дышать, забрызгать комнату духами, закрывать окна — но он был повсюду. Он был во мне.       Через месяц Анри не выдержал. Сказал, что я убиваю сам себя и мне нужно отвлечься, потому что дальше так продолжаться просто не может. Я понимал, что он прав, но просто не мог не думать о солдате. Так что теперь я сижу в кафе, напротив меня гордо восседает Анри, а вместе мы ждём парня Планеля и его друга. У нас парное свидание.       Друг довольно щебечет на своём французском, а я вроде и понимаю, но не всё. Не нравится он мне, я, как только его слышу, — голубею прямо на глазах. Пидорский какой-то язык, и в школе я выбрал его дополнительным только для того, чтобы Анри не было скучно на уроках. Я грею холодные руки о большую глиняную чашку с какао, а друг попивает лавандовый лате.       На стол упали две тени, почти слившиеся в одну, и тут же Анри вскочил на ноги.       — Котик, знакомься, это Илья, — он указал пальцем на крупного мужчину, вероятно, занимавшегося баскетболом. — А это мой Хан! — Я перевёл взгляд на мужчину, приобнимающего Анри, и меня помутило. Все то какао, что я выпил, пока ждал эту пару, полезло наружу.       Я снова смотрел на него. Моего Ануара. Мои крепкие руки, обвивающие плечи Анри, Моё тело, к которому прижимался мой друг. Я сначала не понял, почему Планель назвал моего мужчину своим Ханом, а потом до меня стало медленно доходить.       — Ануар, — совершенно спокойно протянул ладонь альфа и улыбнулся.       Меня затрясло, но я пожал всегда такую теплую ладонь, нарочито холодно произнося:       — Анри говорил, что Вас зовут Хан.       — Ну да, Ануархан, — начал было Анри, а потом запнулся, — как тебя по отчеству, любимый?       — Арманович.       — Ну да, Ануархан Арманович Алиев, — закончил друг и наконец-то уселся на место.       Я сидел прямо напротив Ануара и меня знобило. Я не чувствовал запаха рядом сидящего Ильи, не слышал щебета Планеля, не обращал внимание на то, что новый знакомый зачем-то постоянно обнимает меня за талию.       Я просто сидел, уставившись в стол и пытался понять, на каком этапе своей жизни я свернул не туда. Иногда бросая взгляд на Ануара, я видел его недовольное выражение лица. От этого становилось ещё тяжелее. Неужели ему настолько противно, что он даже не скрывает своего отвращения ко мне?       Снова повело. Почему-то всё стало таким ярким, резко дёрнулось вверх, а потом навалилась жуткая тошнота. Я встал, опёрся на стол и прошептав вроде бы «Мне нужно отойти», рванул к выходу. Мне так показалось, но на деле, думаю, полз со скорости улитки, настолько плохо было. Я слышал, как Анри вскочил, но тут же уселся на место, потому что Ануар сказал, что-то вроде «Сиди, я сам. Может, подружимся заодно». Не знаю, что ответил друг, потому что я дрожащими руками пытался закрыть дверь в уборную, но они упорно не слушались.       Поэтому, когда она резко открылась и чье-то тело потеснило меня в маленьком помещении, я просто резко повернулся лицом к фаянсовому другу и щедро блеванул, упёршись в него руками. Я рыдал, меня выворачивало наизнанку, а он просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал, пока я закончу. Через пару минут крепкие руки подняли меня и поставили на ноги. Умыли, посушили и оставили в покое. Меня повело вниз — просто не мог стоять, так что оставив попытки заставить меня держаться на ногах, Ануар усадил меня на ящик с моющими.       — Я удивлён, что он не заметил, что от тебя на милю несёт мной, — серьёзно произнёс мужчина, а после взял меня за щеки, заставляя смотреть на себя. — И давно тебя так выворачивает?       Я смотрел на своего мужчину и меня разрывало от того, что в его глазах не было ни капли той нежности, которая была раньше. Очень хотелось, чтобы в его взгляде проскользнула хотя бы её тень. Пожалуйста, скажи, что тоже скучал по мне.       — Они не слышали моего запаха до тебя, решили, что я всегда так пах, — стало так стыдно. За то, что раздвинул ноги перед истинным лучшего друга, за то, что почти рассказал ему об этом, за то, что сорвался у него на глазах. За то, что снова доставил так много проблем.       — Я задал вопрос.       — Пару недель, — я пожал плечами и отвёл глаза.       Ануар поднял меня на ноги и снова сжал мои скулы. Господи, я и забыл, какой он большой, сильный, красивый. Как вкусно пахнет, как красиво щурит глаза и как мило немного картавит.       — Сейчас мы выйдем отсюда лучшими друзьями. Понял меня? Ты скажешь, что отравился и хочешь домой. А там будешь ждать меня, — он говорил спокойно, но в голове было что-то, что не дало даже подумать о том, чтобы ослушаться. — И, упаси господь, ты не откроешь мне дверь или от тебя будет вонять этим потаскуном.       С этими словами Ануар вытолкнул меня за дверь и подтащил к столику, на котором беспокойно вертелся Анри. Илье, кажется, было вообще не так важно, он просто залипал в экран мобильника, игнорируя речь Планеля.       — Я думал, вы там померли! — воскликнул омега и вскочил на ноги, — Ты в порядке, Котик?       — Отравился вчера шаурмой, — я широко улыбнулся и взял пальто. — Лучше пойду домой, нехорошо себя чувствую.

***

      Не знаю, откуда у меня появились силы добраться домой. Потому что я отказался ехать с Ильёй или ждать такси. Холодный ветер задувал под лёгкую ткань, в спину пинались спешащие с работы люди, а я просто топал, думая, что надо бы отвезти Жана на случку. И порошок купить. И, наверное, клизму, потому что тошнота снова накатила.       В квартире, нагруженный сумками, я оказался только часам к девяти и, буквально через двадцать минут, в квартиру влетел Ануар. Всё ещё не могу поверить в то, что у нас почти десять лет разница в возрасте. Он оказался в домашнем, видно только спустился ко мне, откинул обувь и, бесцеремонно взяв меня сзади за шею (право, будто собачонку), затолкал в ванную. Нравятся ли ему, что ли, санузлы?       — Поссы, — он протянул мне небольшой прямоугольник, а я отрицательно покачал головой. — Тебя обязательно нужно ударить, чтобы стимулировать мочевой пузырь?        Я посмотрел в чужие темные, почти чёрные, глаза и понял, что ударит, если не сделаю. С одной стороны, мне хотелось — может после этого перестану болеть по нему, а с другой — я и так доставил слишком много неприятностей. Хочет? Пусть получит, только уже исчезнет из моей жизни.       — Выйди, — буркнул я, стягивая домашние шорты. Ануар же, буркнув «Что я там не видел?» неохотно покинул помещение.       Прошло минут пять, а по ощущениям — целая вечность. Я смотрел, как полоска наливается красным цветом. А за ней появляется ещё одна. Я сидел на полу и думал, что во мне сейчас формируется комочек клеток, чей отец пометил другого омегу. Чей отец судьбой связан с другим человеком.       Я вышел на негнущихся ногах, кинул взгляд на взволнованного альфу и молча вложил в огромную ладонь тест. Плакать не хотелось. Радоваться, впрочем тоже. За последний месяц я испытал слишком много эмоций, я просто хотел перестать всё это чувствовать. Не знаю, что же это такое со мной происходит, но очень хочу, чтобы всё поскорее закончилось.       Где-то в районе гостиной ноги отрываются от пола и опускают уже в спальне, усаживая на кровать. Я просто тупо смотрю на сидящего между моих ног альфу, аккуратно и молча надевающего на мои ледяные ноги носочки и… позволяю ему это делать.       — Уходи, пожалуйста, — никогда не думал, что скажу это. Последние недели я умолял вернуться. — Ты делаешь очень больно, Ан. Пожалуйста.       Он зачем-то целует одну мою ладонь, вторую, потом запястья, плечи, шепчет, что скучал, что всё будет хорошо; вытирает новый поток слёз (я так заебался реветь, Ан), прижимает к себе. А я сижу и не понимаю, зачем ты так жестоко со мной?       Ануар садится рядом и берёт меня на руки, прижимая к груди; раскачивает, как ребёнка, в попытке успокоить. Гладит живот, а я тычусь носом в шею, как раньше. Он так сильно нужен, но ещё никогда истинный не бросал свою пару ради постороннего омеги, свободно отдающегося первому встречному.       — Я не хочу, Ан, не хочу, — скулю, цепляясь за чужую шею. — Не уходи больше, я не могу… Не хочу, ты не понимаешь… Ты совершенно не понимаешь, пожалуйста, не уходи, — а следом резко отшатываюсь, слетая с чужих колен. Это — мужчина моего лучшего друга, чёрт возьми. — Пошел вон, Алиев. Убирайся!       Я кричал, подталкивал его к выходу, грозился рассказать всё Анри, но он почему-то не двигался. Просто смотрел на меня своими уставшими чёрными раскосыми глазами и терпел мою истерику.       — Успокойся, я всё равно никуда не пойду, — спокойно произнёс Ануар, и только сейчас я заметил синяки под его глазами и в целом уставший вид. — И услышь меня наконец. Думаю, я люблю тебя. По крайней мере, не хочу возвращаться к тому ритму жизни, в котором ты не присутствуешь.       Я поджал дрожащую губу, аккуратно приблизился к альфе. Провёл по его небритой щеке, распустил волосы. Даже такой уставший, запутанный мной, он всё ещё был таким прекрасным. Он снова смотрел на меня с той нежностью, от которой подкашивались колени.       И я почему-то поверил.       Поцелуй был влажным, солёным и очень нужным. Мне показалось, что я — астматик, наконец-то избавившийся от болезни. И теперь я снова могу и хочу дышать. Он прижимал к себе так крепко и аккуратно, будто я самое ценное, что у него есть. Горячие руки согревали мои бёдра, пока язык блуждал по ключицам и шее. Я хныкал, звал его и тянул за волосы, снова и снова требуя поцелуев.       Альфа толкнулся аккуратно, заполняя полностью и до конца. Зажатый между бёдер, он целовал каждый миллиметр тела, заставляя мои щеки гореть. Я притянул его поближе и тихо простонал его имя прямо на ухо, а потом стал двигать бёдрами навстречу. Его тихий рык и сбивающееся дыхание доводили до кондиции снова и снова. Я продолжал метаться под ним, царапая ногтями предплечья, а он шептал, что никому не отдаст меня.

***

      Слышали когда-нибудь, чтобы альфа бросал своего истинного и уходил к другому омеге? И я нет, приятно быть первым, знаете ли.       Анри мы смогли сказать только через пару месяцев, когда живот было уже не скрыть. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что сердце разрывалось, хотя я понимал, что заслужил все оскорбления, упрёки. Сначала он кинулся на меня, но Ануар оттеснил его от живота, так что основные тычки достались ему.       Но ребёнка я всё же потерял. Ситуация с Аном, скрывание отношений, слова Анри — все навалилось сразу и так много, что организм просто не выдержал. Жалею ли я? Не думаю. Залететь в восемнадцать — не, то, чего я хотел от этой жизни. Сначала я даже обрадовался, а потом пришел в ужас — что, если Ан остался со мной из-за ребёнка, а когда его нет, он уйдёт обратно к Анри? А тот пустит, он же его истинный.       Весь вечер альфа провел перед больничной койкой, целуя каждый пальчик и нашептывая, что никуда не денется. Шептал, что ничего страшного, если не получится снова забеременеть, что мы возьмём из детдома, ведь в мире так много одиноких малышей. А я лежал и уже в полудрёме думал, что мне невероятно повезло с этим мужчиной.       Через три года Ануар впервые услышит «муж» в свой адрес и я увижу, как в тёмных глазах засверкает влага. Ещё через два года он в первый раз услышит «папочка» и разревётся как девчонка-девчонка, а ещё через год будет обнимать мой здоровый живот и радостно бурчать «Никогда бы не подумал, что буду так сильно любить другого альфу».