"Ненужные"

Пока Эрен не вернулся в дом, в нем будет тихо. Пока не зазвенят ключи, не скрипнет замок, пока не зашумят шаги в коридоре, Хистория будет молча тонуть в воспоминаниях. Иногда просыпается совесть, наклоняется к уху, шепчет тихо - не о том человеке думаешь. Эрен ведь правда любит её, но каждый раз, каждый раз... Каждый раз заглядывая в его глаза она видит чужие. Почти такие же - желтые, дикие. Волчьи. Чужие поцелуи оживают на коже, заново обжигает чужое дыхание, и мурашки ползут - медленно-медленно. Чужие руки - не такие теплые, не такие жесткие, не такие, не такие... Не руки Эрена. Снова и снова проводя пальцами по его лицу, Хистория моргает медленно, касаниями рисуя непроходимую завесу веснушек, мысленно добавляя линии созвездий. Запускает руку в волосы, и вздрагивает, почти испуганно. Мысль ударила - о ней мысли всегда такие, бьют с оттяжкой, прямо в затылок - у нее волосы были мягче. Эрен все знает. Он молчит, терпит. Эрен любит, он очень любит, и закрывает глаза. Ресницы длинные, светлые, будто золотистые, бросают мягкую тень под глаза. Йегер знает, что его не любят. Хистория пытается себя обмануть, видит в Эрене Имир, и у нее не получается. Снова и снова он зовет ее, произносит ее имя своим низким, не таким голосом, и Хистория ломается. Каждый раз с одинаковым треском. Она с ним, потому что Эрен любит, почти также сильно, как Имир, если не сильнее. Перед глазами картинки, черно-белые, размытые от слез, разъеденные солью. На картинки нельзя смотреть, но Хистория смотрит не моргая, и глотает истерику вместо попкорна. Имир смотрит на нее с фотографии в черной рамке, и на нее искаженным двойником смотрит Эрен. Непривычно тихий, в незнакомом костюме, стоит над ее гробом и смотрит диким, стеклянным взглядом. Он так похож на нее, - выдох срывается в хрип. Мир снова плывет, и колени подкашиваются. Хистория находит себя на стуле в их общей квартире. В их с Имир квартире. Помещение танцует вокруг головы хороводом ее вещей. Одежда в шкафу. Кружка на кухне. Зубная щетка в ванной. Любимая подушка на диване. Тапочки в прихожей... Нет только пальто и ботинок. Будто она вышла на пару минут. Будто сейчас вернется, откроет дверь, шагнет в квартиру и... И? Что дальше? Мир теряет резкость, дом теряет цвета, оплывает, как восковая свеча, и Хистория взвывает, мечется. А потом просыпается на руинах своей картины. День ушел на то, чтобы привести все в порядок. Почти неглядя убрать разбитую кружку, лохмотья от подушки, разбитую фоторамку... Главное не смотри, не поворачивай головы, не открывай глаз... Время шло мимо. Часы сухими песчинками пролетали рядом со скоростью пули - вытяни ладонь и будет дырка. Похоже, слишком много часов-песчинок она поймала, потому что в дверь постучали. Громко, явно тревожно, но звучание стука было последним, о чем хотелось думать. Нужно учиться ходить. Сначала пришлось сесть. Тело показалось чужим и хрупким, как старая ракушка. Титаническими усилиями свесить ноги с кровати, пройти к двери, собирая плечами и бедрами углы, под нарастающий грохот - стучащий, казалось, хочет сбить дверь с петель. Неохотно скрипнул замок, и Хистория подняла взгляд. Сознание взвыло, схватилось за голову, и рухнуло, позволив Хистории почти оттолкнуть Микасу. Сознание позволило ей протянуть руки, слишком худые руки, и встряхнуть (или попытаться) за плечи человека с глазами ее любимой. Райсс ощутила, как искажается ее лицо, голова опускается на чужую грудь, кожа чувствует биение сердца, и мозг радостно принимает его за сердце, которого уже нет. Сознание гаснет, в последний раз зайдясь в судороге. Хистория тонет в теплой, живой темноте. Она снова просыпается - теперь под писк. К запястью жмется что-то теплое и лохматое, в нос лезет воздух, искусственный на все двести, в вене ворочается игла. Бьющий в глаза свет обретает очертания - палата, с тревожной, стерильной чистотой, не очень просторная, но с претензией на уют. Поворот головы (сопровождаемый скрежетом шейных позвонков) и блондинка узнает рядом со своей рукой голову Эрена, уснувшего на стуле, и, себя по всему, во сне же и завалившегося вперед. Он чутко вздрогнул, проснулся, стоило только положить худую ладонь на голову. Эрен поймал за руку, всем своим усталым лицом выражая тревогу. А потом вдруг улыбнулся так, как улыбаются смертники перед боем. - Я люблю тебя. Он никогда не услышит ничего даже близко похожего в ответ, но все равно скажет. Он получит любовь, ему не предназначенную, Хистория добрая, ей не жалко. Эрен приходил в больницу, возился с ней, как с птенцом. Терпеливо приучал к еде, спокойно учил ходить, подхватывая под руки, но не лез сам, если не было нужды, потому что она сильная девочка, с дрожащими ногами. Йегер сносил истерики, только глазами сверкал исподлобья, все губы посъел, пока терпел. Наверное, если бы Хистория была не так занята внутренним кризисом и всепоглощающей тьмой внутри себя, она бы услышала, как скрипят его зубы. Может быть, если бы она открыла глаза, пока давилась слезами и оскорблениями, увидела бы ссаженые костяшки на руках и синяки под глазами. Но Хистория не видит, не смотрит и не хочет ничего больше знать. Ей нужна Имир, а в мире больше не существует такого человека, нет на свете девушки с таким именем, с её именем, которое то бледнеет, то наливается краской на ее коже. Эрен и об этом знает, и он снова терпит. Все больше и больше он походил на Имир и одновременно разбивал сладкий самообман вдребезги. Эрен не оставлял ее, не позволял сдаться и вновь похоронить себя в кровати. Не только нежно, Эрен вообще не смущался в выражениях и взглядах. Иногда ей было страшно, потому что дар убеждения у него был, и в моменты, когда Эрен говорил, он говорил слишком много правды. Бил, по самому больному, видел боль на мягком лице, и оставался таким же безжалостым. Во время его речей обыкновенно хотелось зажать уши руками и кататься по полу, он был совсем не таким как Имир, когда говорил. Он увез ее из квартиры, уговорил полюбить жизнь (или сделать вид, что любит), и под напором его упрямства и слепой, безвозмездной любви проснулся стыд. В один чудесный момент проснулось мерзкое осознание, что она использует Йегера. Что ее радует чужое внимание, которого много, цветы, особенные улыбки, постоянные зуботычины, почти мантра - не умирай, не умирайнеумирайнеумирай. Стало противно, до трещин в ребрах возмутительно. Эта мысль током ударила в мозг, и заставила подняться со стула, чтобы выйти в жизнь. Наверное, с того момента Имир могла бы гордиться ею, как гордится Эрен. Эрен любит её, и они вместе. Но не его имя выбито на её бедре, не ее имя однажды вспыхнет на его коже, и оба это прекрасно знают. Но Эрен слишком упрямый - надо будет, он против всего мира пойдет, если будет уверен в чем-либо. А тут всего лишь природа, всего делов-то. Но, что более важно, он слишком нужен Хистории. Слишком хорошим другом оказался, слишком надежной опорой. Иногда она почти влюблялась, но буквы оживали, и закрывая глаза девушка видела. "Имир Фриц"* Имя отзывалось запахом корицы, кожаного салона потрепанного жизнью авто и моря. Вспоминались поездки на побережье, химозный вкус лимонада и сладкий чая, снова слышался любимый до дрожи в коленках голос, сотни фраз, тысячи слов... И пустота в груди глухо рычала. Почти светящиеся глаза Эрена гасли, и все вставало на место с громким, металлическим стуком. Она снова сидела в пустой квартире и ждала.