"Ненужные"

Ханджи сидела за столом, крепко сжимая в руках пузатую кружку. Ладони жгло, казалось, что они покраснели и высохли, кожа на них ощущалась опасно тонкой, но шатенка молчала. Разглядывая своего мужа, Зое совершенно радостно охуевала от жизни. Леви видел знакомое выражение лица в чуть дернувшихся бровях, легкому наклоны головы. Конечно, Ханджи не любила его, но само знание, что им придется уйти друг от друга выбивало воздух из легких. «Это как?» Вопрос родился, но света так и не увидел. Женщина молчала, упорно разглядывая своего мужа. В голове проносились разные моменты - сколько их, маленьких, незаметных мазков в этой картине? И почему ради неизвестного парня Леви был готов вырвать с корнем все стабильное, что было в его жизни?.. Может быть, не такой уж он и неизвестный? Ханджи не спрашивала имени, потому что она хорошая жена. Но Зое хочет знать почему ее так легко оставляют. Молчание затягивается, звенит серебристой струной. В тишине хорошо думать, Ханджи любит это обманчивое чувство покоя - тягучее, как патока, бесконечно длинное и до ужаса противное, дрожащее в глубине тела. Леви молчит, моргает, смотрит нечитаемым взглядом. Чувствует ли он что-нибудь?.. Хоть что-нибудь?.. Тишина стала мучительной, обрела плоть, вытянула длинные руки и легонько сжала виски раскаленными пальцами. Ханджи улыбнулась - молчание переложило руки на горло. - Ну, - нарочито бодрый голос больно проехал по ушам, - Значит, будем продавать дом и разводиться. Аккерман прищурился, вглядываясь в лицо напротив. Сколько бы его холодные глаза не водили по чужому лицу, мысленно пытаясь содрать тонкую пленочку привычного лицемерия, ничего разглядеть не вышло. Даже тени обиды или грусти не было в карих глазах Зое - только интерес, холодный, почти врачебный. Леви мысленно выдохнул. Его жена была достаточно умна, чтобы не цепляться за их общий фарс, тактично настолько, чтобы не спрашивать имя , добра достаточно, чтобы не любить его. И Леви кивнул, ведь он тоже не любит. Тонкая, незримая почти граница, существовавшая ранее между ними обростала колючей проволокой, выставляла на защиту диких собак, и это ощущение - скоро все будет иначе - разливалось в воздухе, вперемешку с густым запахом чая и сладостей. Все ведь могло быть по-другому. Где-нибудь не здесь. Где-нибудь, где нет человека с именем "Эрен Йегер". Где нет шатенов, нет смуглых людей со шрамами на крепком теле, нет людей с желтыми глазами и до странного длинного волосами. Где-нибудь, где на загривке Леви не просыпается жжение каждое утро, где его сердца тоже нет. Да не могло быть по-другому. Никогда. Но если помечтать.... В том мире все началось бы также, как и здесь - всего год назад Йегер встречался Аккерману только в дверях Смита перед получением миллионного по счету выговора. Обыкновенно злой и смешно лохматый.... Но не об этом речь. Леви узнал Ханджи в архиве - получал информацию о новых клиентах. Оба были молоды и разбиты вдрызг - сопли пузырями, молоко на губах не обсохло. Если бы Аккерман или Зое были чуть слабее? Были бы они счастливы сейчас?.. Ага, было бы небо красным. Леви молча сверлил взглядом невозмутимую, почти счастливую Ханджи, добровольно обваривая язык безвкусным чаем. Неловкость тихо скреблась в груди - это то, чего ты правда хочешь? Ты готов все оставить ради невзаимной влюбленности с человеком, который тебя почти ненавидит?.. Чертовски верно, дружочек. Тиканье часов на каминной полке оглушало. Между висками проложили железную дорогу - шпалы, колеса, рельсы. Громовой грохот и гул жужжали, шмелем терлись о череп тельцем. Закрой уши, человек, я буду звучать под твоей кожей. Тишина снова легла на спину, дрожащая в тихом тиканье. Худые ладони ее с силой давили на плечи, слух ослаб, накрылся вакуумом. Стало почти невыносимо, почти страшно. Разорвать прозрачную леску, легкую паутинку, разомкнуть губы и произнести хоть слова - мечта всей жизни. Имя на загривке ожило, зажглось, фейерверком взорвалось на коже, вырывая звук. - Он не свободен, - скрывая приступ боли и почти настоящий стон процедил мужчина, уставившись в чашку. Леви смотрел на свое золотисто-коричневое, подрагивающее в чайной глубине отражение. Фу ты - ну ты, какая мерзость. Реплика медленно прокручивалась в голове, как старая пластинка. Аккерман постепенно распознавал оттенки затравленности. Так мог говорить человек, которого душат, или здорово побитый ребенок - такими голосами говорят о чужой смерти, а не о занятом соулмейте. Краем глаза брюнет заметил, как дрогнуло, поддернувшись пеленой боли лицо его уже бывшей жены. Целиком, так медленно. Опустились и тут же поднялись уголки губ, нахмурились тонкие брови. Женщина повернула голову - свет лампы отразится в линзах очков и скрыл выражение глаз. Ей, наверное, правда жаль его, но она ни за что не сможет понять его совсем. До конца. Нет, не сможет. У Зое нет соулмейта, и не будет никогда - она так решила. Потому что люди слишком страшные, чужие пальцы слишком сильные, чувства и мотивы слишком глубокие, как дремучий лес с мутным озером в чаще, будто даже ложки с двойным дном. Зое помнит, что Леви прикасается к ней только в том случае, когда контакта просто невозможно избежать, и она благодарна безмерно, потому что если его холодные бесцеремонные руки потянутся к ней, она вызовет полицию. Кожа горит, тлеет тусклыми искрами. Толпа в метро идет мимо, толщей воды смыкаясь за спиной. Ладони в перчатках привычно сжимаются в кулак, медицинская маска ловит дыхание, горячее, сбитое. Ханджи боится людей до паники, она тонет в темной воде. Леви знает. Но сейчас ему нет дела. Сейчас все более менее разумные мысли расстроеным пианино скатываются в нестройный ряд звуков. И по нотам вспыхивает фраза Он не свободен. Но жене больно также, как и её мужу. Его лицо еле уловимо кривится, он дергает ворот рубашки раздраженным, автоматическим движением. Он упрямо смотрит в чашку, будто там есть ответ на все загадки мироздания. Ханджи знает, что там только его помятая физиономия и темные точки чаинок. Зое не боится терять его, ей страшно, что он сам себя угробит - будет также, как и сейчас упрямо стискивать челюсти, молчать и боятся. А так и пойдет - забудет поесть, забудет лечь спать, забудет, что надо жить, а не только бороться. Ей было очень жаль. Мысли кружились метелью из белых блесток и бесшумно исчезали в темноте, никогда больше не сверкая. Тихо-тихо. Шатенка встала, с тихим стуком поставила пустую кружку в раковину, и воздух за её спиной разрезал звук - ее имя. Мучительно захотелось помолиться, схватиться за сердце. Когда Леви звал её по имени? Никогда. Кажется, он испугался. То, как резко имя на коже замолчало, словно исчезло, напугало до дрожи. Будто исчезли доказательства этого такого желанного бунта, будто последнее его оправдание - пропуск подальше от этого дома - вдруг испарился. Как будто Эрен пропал, Все это было сном. Липкий страх позволил поймать Ханджи за руку, дал расстегнуть рубашку, почти вырывая пуговицы, дал голосу сил требовать. Чужие пальцы мягко обвели каждую темную букву. Хотелось дернуться и упасть со стула с криком из фильмов ужасов. В жизнь воплотился только первый пункт. Ханджи прочитала имя, и Леви захотелось немедленно потребовать, чтобы она не произносила его больше никогда. Это его личное проклятие. Вечером, лежа в постели Ханджи слушала вздохи в чужой комнате. Уже давно Леви нарезает круги по дому - засыпает и просыпается в кресле, ужасно злой и с больной шеей, но три часа сна это лучше, чем ничего, да? Женщина прикрыла глаза. Наверное, она будет скучать. Только не по Леви.