"Ненужные"

–...Ваша главная цель - убийство. Помните об этом, - хорошо поставленный голос блондина вязнет в стенах комнаты, въедается в обивку мебели. Эрен стоит в шаге от напарника, и даже голову не поворачивает в ответ на чужие настойчивый попытки просверлить в его затылке дыру. Почти неделю он так не отвечает, оплот терпения, блять. Каждые два дня они слушают инструктаж (однообразный, как моя жизнь) в одном и том же положении - негласная норма - Леви сидит в кресле, в самом дальнем углу кабинета, зато Йегер стоит в центре, по щиколотку утопая в высоком ворсе ковра перед тяжелым столом. Специально отходит чуть в сторону, чтобы Леви лучше было видно, ага. (И тот, в свою очередь, весь инструктаж взглядом мечется между чужим затылком и задницей.) Воцаряется тишина - прозрачный намек на уход. Эрен намеков не понимает, но по привычке благодарит Смита, отдает честь и шагает к двери. Леви медленно встает с кресла, нарочно затягивая движение, чтобы не выдать нервозность, но кожей чувствует, что надо бы поторопиться, иначе из кабинета он не выйдет, как минимум до завтра. У него сейчас нет права так сильно медлить. Им Ему нужно поговорить, и очень срочно. Аккерман устал. Метка болит так, что шея отнимается, и прямо пропорционально силе жжения, становятся все темнее синяки под глазами Эрена. Леви не впечатляет перспектива вкалывания обезболивающего всю оставшуюся жизнь, ему нужны ответы, и нужны немедленно. Но Эрен, похоже, так не думает. Шатен смотрит на него волком, только в глотку не вгрызается, от всех разговоров мастерски увиливает, и избегает его так, что время, какое они находились рядом можно совместить в одну минуту. И это за неделю. - Леви, останься, - это не то, что он хочет услышать. Или не от того человека. Аккерман так возмущен, что даже голову поворачивает, чтобы в лицо лично посмотреть товарищу Обломову*. Ни о чем в своей жизни он так не жалел. Эрвин всегда славится своим умением выбешивать непонятными указаниями и способностью взглядом примораживать к полу. Но это взгляд был из совсем другой серии - так смотрит больной лихорадкой в бреду, так смотрят пьяные люди в борделе. Так смотрят люди с желанием. Горячо и сухо, как в пустыне. Дверь хлопает, с невообразимым звуком упущенной возможности. Леви ловил на себе этот взгляд великое множество раз. Прав был дядька - даром, что пьяница и тот еще мудак - знатная Аккерман шлюха. Потому что Леви не особо понял, когда трескучий мороз в чужом взгляде сменила горячность, когда ловить чужое дыхание на своей коже стало нормальным, каким образом он начал привыкать к этому. Он не особенно и горел желанием думать об этом, и особенно сейчас, когда звук падения чужого тела за дверью раздался неожиданно громко, точно как и витиеватый матерный монолог за ним следующий. С другой стороны - я никому ничего не был должен. Жена – не жена вовсе, соулмейта нет, так какие обязательства? Никаких. Никаких совсем, но не сейчас, когда ты разводишься, а затылок разрывает тупая боль. Но уйти сейчас – попросту нет возможности. Эрвин провожает взглядом каждое движение, смотрит, как Леви вплотную подходит к столу, и холодно глядит в ответ. Эрвин страшный, когда хочет чего-то, потому что способен ломать и перекручивать голыми руками, а Леви и так почти месяц ужом из его ладоней выскальзывает – отмазки лепит прямо из воздуха, хоть книгу из них составляй. – Что? – получается сухо и раздраженно. Эрвин позволяет себе крохотный поворот головы, почти скрывший холодную искру, мгновенно накрывшую кабинет температурой под ноль. Смит встает из за стола, вынуждая Аккермана – надо же, напряженного и вытянутого, как струна – повернуться вокруг своей оси, отслеживая движение. Эрвин подходит неприлично близко, потому что ему можно, это разрешение он себе лично выцарапал, точно также, как разрешение на прикосновение (далеко не нежное) к чужим запястьям. Блондин также может носом прислониться к чужой шее, и даже прикрыть глаза, не боясь ничего - это тоже было разрешено. – Это он? – не спрашивает, почти утверждает. – Йегер твой меченый? О, да. В мире больше нет людей, на которых бы Аккерман так таращился, не существует на планете человека, который мог бы так сильно его ломать, нет в мире более ебанутого шатена. Да, это его соулмейт. Леви молчит, Смит выдыхает. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты женат, у него есть девушка. Зачем такие трудности? – «С чего такое благородство?» Леви самому интересно. Правда, а чего вдруг? Он же сам знал, что смысла в этом нет, идея такая же хорошая, как мораль в "Зеленом слонике"*. Сам же говорил, что Йегер не свободен. Нет что-ли? Леви же сам все решил, не так ли? Ради чего все рушить, ради чего грызть камни, зачем бросаться головой в костер? Ради каких чувств, ради какого человека ты собрался все разрушать – всё, что ты сам создал, что сам нашел? Леви устал. Эрен ушел, все еще ругаясь, он далеко. А Эрвин вот он, целует шею шершавыми губами, кусает, каждый вдох ловит с жадностью. Хватит с тебя, Леви. Ты не молод, и страсти не для тебя. Аккерман впервые поддается этому тоненькому голосу жалости к себе, и сжимает в пальцах чужой пиджак. * На другом конце города, Эрен прокусил палец и даже успел съездить в травмпункт - четыре шва и новый будущий шрам. Судя по всему, его драгоценный меченый вообще не парится о чужой жизни. А если бы Йегер не утерпел, не дома на ковер пизданулся, а где-нибудь в городе по асфальту покатался? «Пиздец, спасибо, я б потом всю жизнь в кармане каппы носил.» Сидя на мягком диване с зашитой раной о боли рассуждать гораздо проще. Проще, чем валяться на полу, судорожно пытаясь вдохнуть, и вспомнить где земля и где небо; проще, чем тонуть в наползающей темноте – неправильной, синей, с красными прожилками. Так вот какого боль цвета. Эрен устало прикрыл глаза, облизнул сухие губы. В комнате еле уловимо пахло кровью, ковер под ногами усыпан красными кляксами. Проветрить бы комнату, но квартира съемная, красный ковер владельцу не понравится. Набирая уборочный инвентарь, Эрен честно пытался восстановить картину получения травмы в памяти. Получилось из рук вон плохо. Помнилось зато, что сначала было громко – что-то коробило слух, впиваясь во взвинченный мозг – зато потом стало тихо, а во рту солоно. Еще помнилось, что голова сталкивалась с ножкой дивана с почти равными интервалами, с мерным ритмичным стуком. Но, несомненно, самым ярким фейерверком полыхало ребро. Ей богу, его будто пытались освежевать через узкий разрез в форме ненавистного уже имени. Щетка в руках методичными круговыми движениями размазывала по ковру пену, чуть розоватую от примеси крови. Нет, он не любит. Из-за него ушла Хистория, тем более он женат, но... Боль появилась после того, как Леви попросили остаться. Тогда она была слабой – гораздо слабее, чем дома, чем в травмпункте – но это что-то да значит? Но в кабинете был только Леви и... Господи, блять. Боже мой... От удивления Эрен так и замер с приоткрытым ртом, сжимая щетку в руке. Перед глазами живо возникла невероятной красоты картинка – широкая спина Смита, и тихо постанывающий Леви. Аккуратная ладонь скользит по темной ткани чужого пиджака, безнадежно комкая его... Эрен, конечно, не любит Леви. Никогда не полюбит, но так не хочется верить. Голова упрямо отказывается принимать это – мысль, такую настоящую, такую реальную, идеально вписывающуюся в шаблон происходящего. Эрен, естественно, почти ненавидит, но так отчаянно не верит, и так сильно стискивает зубы, как делают только самые любящие, самые верящие. Он так сильно не хочет принимать то, что является правдой - в глубине души ты все понял, ведь правда? Парень прислоняется головой к дивану. Даже его соулмейт не может полностью быть предан ему. Дважды чужой.