Новые грани после Авады

      Так не похоже на меня, наверно. Привязаться к простому человеку, прекрасно осознавая его смертность? Но Ровена для меня никогда не была "просто человеком".       Встретил я ее молодой сумасбродной девчонкой, что в погоне за истиной и справедливостью готова была стоять до конца... так бесстрашно и глупо, как когда-то и я сам.       Вероятно, увидел в ней я себя, того самого Гарри Поттера, которого, кажется, потерял когда-то давно внутри своего эго, которого так жаждал обрести вновь, дабы заполнить ту тянущую пустоту отчаяния, сопротивляющуюся самой мысли о том, будто это все могло случиться с обыкновенным, пусть и немного волшебным, мальчиком.       Я прямо, не сгибаясь, стоял все эти годы вопреки усталости, ради своей клятвы, когда сама причина ее уже истерлась под гнетом веков. С меня падает труха, вы видите? Заденешь чуть и все развалится.       Думаю, мне хотелось вспомнить, что к чему. Быть не просто выжившим, выживающим, несмотря ни на что, а кем-то реально живущим. Чувствовать.       Поэтому как бы я по началу не оправдывал свое влечение ностальгией, но было далеко не так. Эта гормональная встряска, в первую очередь, нужна была мне самому. Вот только, в любом случае, кого попало выбрать - не в моем стиле, да и было странно бы это. Предсказуемые, легко просчитываемые люди наводят скуку, отношения же в моей ситуации - это наоборот, встряска, а не застой.       Почему она? Почему бы и нет? Начнем, пожалуй, с прозаичного: Ровена была красива той самой волшебной, нереальной дивностью, что выворачивет, подчиняет, выбивает из себя. Сногсшибательна до лихорадки, до бреда. По крайней мере, мне всегда так казалось. Я, знаете ли, жуть как пристрастен в этом вопросе. Никогда не скупился на слова, чтобы донести миру величие ее природных данных.       У нее был чувственный, тонкий стан, небольшая грудь и бедра - всю свою жизнь она была невысокой и какой-то... мелкой? Но ей изумительно шла эта миниатюрная хрупкость, извечно закованная в платья всех оттенков синего.       Черные, мягкие волосы волной спадали на ее тонкие плечи, молочные ключицы, гибкую спину вплоть до талии. Потрясающий воображение контраст темного и белого. Обычно она предпочитала их убирать в тугую косу, но делала это не всегда - и тогда эти пряди подчеркивали ее худенькую шею, ее теплую, немного мечтательную улыбку, очерчивали скулы... Вечно вздернутые будто в неком недоумении брови. И глаза!       О, нет прекраснее видения, чем то земное наслаждение, чем тот небесный дар... О, божий нектар! Амброзия для сердца и души!       Глаза моей миледи такие разные. Порой - чаще, чем можно было бы вообразить - они были направлены на мир внутри, столь изумительно чудесный, что уходил я вместе с ней на долгие часы непринужденного молчания. Иногда эти глаза пробивали меня насквозь, лишали всяческой защиты, всякой воли - и был подвластен я им в своей юдоли.       Ее душа в ее глазах... я был ею очарован настолько, что сам вручил свой поводок...       Эх, как не сложно догадаться, вопреки тому началу, влюблен я был вовсе не в ее тело, что шло скорее приятным дополнением, а в то самое восхитительное, что скрывалось в ней внутри. На своем веку увидено мной было много женщин и отошел я от инстинктов давным-давно... (Трудностей на пути к ее удовлетворению у меня не было, желание тоже присутствовало, но все же я больше предпочитал восхищаться ей, превозносить ее, свою земную богиню, чем что-либо еще)       Она бесстрашная. Проницательная. Очень умная. Заботливая, нежная. Такая хорошая. Добрая. Мечтательная. Мягкая? Мягкая... и хлесткая, резкая! Обманчивое впечатление, да-а, помню, как обычно забил на сон ради эксперимента где-то на недельку, вышел из лаборатории, Рейвен подходит, тепло и легко улыбаясь... и отвешивает мне звонкую пощечину, после которой я предпочел мигом притвориться отрубившимся, ибо, кажется, если бы не дал тогда надругаться над моим "бессознательным" телом, то не то еще бы и было... А так, всего лишь проснулся с конечностями, привязанными к кровати. Делов то?       И тем ужасней были для меня ее последние мгновения. Когда моя - моя! - красавица-жена была скована ужасным немощным телом. В тот миг я мир возненавидел.       За что она? Почему не я?       На все эти тяготевшие надо мной вопросы мне были известны ответы.       Я был влюблен - до безумия, до беспамятства скорее. Настолько, что ее кровь в наших потомках до сих пор будоражила меня, внушала верность этим людям чужого воспитания.       - Они кровь от крови ее, - шептал, ловя падающую Меропу и посылая полный первобытной ярости взгляд на Боргина. Тот оказался умным малым - никакое злато не стоит жизни, а обо мне тогда ходили весьма устрашающие слухи... Я тогда в народном сознании был чуть ли не демоном во плоти, что немного обидно, потому что усилий моих к тому было приложено ноль целых одна тысячная.       Вы скажете, возможно, что эта зависимость насквозь больна, что мне нужно отпустить погибшую супругу, жить дальше, но я не мог. Не хотел. Я выбрал этот путь сознательно, еще когда моя любовь была со мной...       - Ровена? - как-то я зашел в ее воздушные покои, ища мою красавицу-жену. Ее комната всегда виделась мне сказочным зрелищем - столь же нереальным, далеким от окружающей меня жестокой действительности, что хотелось в ней забыться: запереться с моей мудряшкой (мудрая + кудряшка) до скончания вечности, не отвлекаясь ни на что, выцеловывать на ее нежной коже причудливые узоры.       Среди рассеянного хаоса бумаг, зарисовок, заготовок на тяжелом дубовом столе оплотом нетронутого порядка был потрепанный смутно знакомый талмуд. Кажется, я видел такой у верующих простецов. Нахмурившись, озабоченный некими нехорошими думами я взял его на руки и раскрыл на случайной странице... и не обнаружил ничего.       Повертев тяжелую вещичку, я узнал, что от талмуда в этой тяжеленной книжонке была только обложка. Пролистав потрепанное временем и не особо аккуратным обращением это нечто ненаучное (?! Серьезно, Ровена???), выяснил, что все-таки половина страниц была израсходована на ее записи. Довольно-таки старые, скорее всего, еще до нашей встречи. Да, - проверил магией ее размашистый почерк с раздельными литерами и немного удивился, - должно быть, эта писанина с глубокого детства.       Заинтересовавшись, - а вам было бы любопытно, что представляет из себя ваша любовь в детстве? - я постарался вникнуть в содержание и в итоге мог бы спокойно заключить, что это что-то вроде мемуаров... весьма размытых в своих подробностях, со множеством аллегорий... Но отчего-то мне было тревожно. И с каждым словом это чувство все усиливалось.       Понял в чем дело, когда события, о которых я знал, уже были прописаны, а история все продолжалась...       Более того, я вспомнил, где видел этот талмуд ранее: первая встреча с будущей женой. Ведьму собирались казнить вместе с ее книгой, чего обыкновенно не допускали - мало ли какая сила заключена в бумагу?       В потрепанном дневнике не было ни капли магической силы: это я проверил еще тогда, но отчего-то Ровена не желала расставаться с обыкновенной вещью?       Вернулся в состоянии паники к моменту описания нашего знакомства, провел рукой по буквам, чтобы выяснить точную дату и...       Сердце резко ухнуло куда-то в желудок, а все тело будто подморозило от пят до кончиков ушей.       Я знал, что у Ровены не было ни капли таланта к провидению. Так что же это?.. Некие мысли у меня были.       Может ли быть, что маленькая девочка просто пряталась в каморке в этом ужасном мире (я не питал иллюзий относительно жилья) и мечтала?       Мечтала и верила. Жила этим чувством. Отдавала всю себя грезе. И мир снов однажды просто ожил.       Я - воплощение ее грез? Закономерный вопрос:       Есть ли я? Было ли мое прошлое? Или это просто сон?       Сон о маленьком мальчике, жившем в чулане и однажды узнавшем, что он - волшебник...       - Я, кажется, знаю, что ты такое, чертик, - прошептал я, закрывая онемевшими пальцами книжку и клянясь себе никогда не вспоминать об увиденном. Все же, потрясение не для слабонервных.       - А я думаю, что нет, - все тем же шепотом ответила незримая зараза, пролетая сквозь талмуд. Но я не слушал, потрясенный. - Я думаю, что ты просто себя накрутил. Когда очухаешься, поймешь, что твоя гипотеза притянута за уши...       Даже если я... если моя жизнь - сказка, к чему мне знать итог? Я герой ее грез. Я... встретился с автором моей жизни?       "Нет, - вовремя остановился я в рассуждениях поразительно быстро, все же поняв о чем толкует моя персональная доставучка. - Это невозможно: есть несостыковки. Это... что-то вроде того провидения с Мерлином. Она пишет... предопределенность".       Определенно полезная способность. Надо будет ей как-нибудь скормить сказочку о мальчике, который выжил, под нужным углом, разумеется.       Со всей слизеринской практичностью я находил плюсы в сложившемся положении. Если я герой романа, то моя любовь - на века; она неоспорима, невероятно романтична и красива. Герои любят, пока смерть не разлучит их... То, на что я, бессмертный, повидавший, внутри перегоревший, без посторонней помощи уже был не способен. И что, что магия? Меня все устраивает. Устраивало...       Пока смерть не разлучит. Странное стечение обстоятельств для сказки о любви бессмертного и смертной. Или закономерное? Не знаю, я надеялся на трактовку: даже смерть не разлучит. Было бы не так уж и плохо, стать как Кадмус из сказки. Или это мысли от отчаяния?       Забыл я как-то, что сказочки в моем веке были адаптированы под нежную психику детей. Здесь же сказки - правдивая, жестокая мудрость. А Ровена обожает трагедии отчего-то. Находит в них "больший реализм". Странно, да, для столь романтичной и "я в себе" особы? Настоящая ведьма.       Но я все отпустил. Смирился. Было время. А Она легкомысленна - впрочем, как всегда. Думает так, будто ушла от меня навсегда. Забавная. Я соврал ей и себе тогда, что уже все - перегорело. Ровена была моей иллюзией, обманом всегда, полагаю.       Полумна же жива и по сей день. Я помню танец с ней. Помню то тихое волшебное тепло. Вернуть его мечтаю также, как когда-то грезила маленький вороненок, захлебываясь в слезах в темной комнатушке над сводом правил, который ей предстояло заучить.       Как странно. Не Джинни, та яркая летняя девочка, не Люсса-спартанка, столь же неудержимо прекрасная. Не другие, встретившиеся на моем пути.       Вечность в моем лице оценила иной тип безумия.       Как краски на холсте появлялись с помощью кисти. Занимательный танец под напором чудесных пальчиков. Картины оживали под ее руками. Я, посмеявшись, рассказал ей про своего давнего знакомца со времен Артура, сэра Кэдогана. Она впечатлилась.       Получившуюся работу я повесил рядом со спальней Годрика. Он тоже впечатлился. Только в отрицательном смысле.       Когда я достал из созданной Ровеной картины летучих мышей, он впечатлился еще больше. Побледнел, как смерть, а рот раскрыл, как рыба на суше.       "Пожалуй, - думал я, позабавленный выдаваемыми другом пантомимами, - не стоит ему пока показывать нарисованных Рейв големов с Битвы за Хогвартс, пусть отойдет от потрясения".