Три шага к признанию

– Кья-ау! – завопил Вальдес, качнувшись на стуле. – Вы мяукнули? – Олаф поднял взгляд над книгой. – Нет, это была чайка. Чайки мяукают. – Больше похоже на скрип. – Моя кошка мяукает – как дверь скрипит! Но может это всё возраст. "Это всё – вино", – читалось на непроницаемом-усталом лице Олафа, привыкшего за прошедший месяц видеть Вальдеса нетрезвым. – Вы... неуемный человек, Вальдес. – Обычно мне это женщины говорят, ну и альмиранте! Но от вас слышать подобное гораздо приятнее. В процессе я не рискую получить! Он расхохотался, соскочил со стула и встал посреди комнаты в позу. – И я обещал вам песню! Помните? Я вот помню! Выпьем сперва, или рискнете так? – Я отчего-то совсем не хочу пить, – отозвался Олаф, – Пожалуйста, Вальдес, я слушаю. Ротгер одобрительно кивнул, так что подпрыгнули непослушные локоны: – Ну и правильно! Вам ведь и нельзя пока. А если замерзнете – я всегда к вашим услугам…Все мои одеяла – ваши! – пообещал он и, тряхнув волосами, с вызовом запел: Выбирай, милый: Водные могилы, Иль морские мили К горизонту за край? Штормом иль штилем, Криком лебединым, Прошлым, недостижимым – Меня принимай. Скорбью, покоем, Ветром и морем, Вечным покоем Прими меня. Саблей и пулей, Свинцом и лазурью, Любовью шальною Прими меня! Голос Вальдеса оказался ожидаемо громким и не очень мелодичным, но пел он с душой. За окнами поднялся ветер, обледеневшие ветви застучали по стеклу, в ритме рваном и беспокойном. Стих последний слог. Шквал схлынул, вернувшись в море, и всё вновь застыло в молчании. Спустя некоторое время Олаф негромко произнес. – Очень красиво, Вальдес. Я непривередлив до музыки, так что мне кажется – вы славно поете. – Я нашел себе идеального слушателя, господин Кальдемеер! – рассмеялся Вальдес. Олаф не поддержал. Сложил руки поверх книги. – Мне жаль только, что некоторые вещи не дают себя выбирать. Ротгер опустил раскинутые руки. – Но пока мы живы, жизнь так или иначе оставляет выбор за нами, – с неизменной шальной улыбкой он отбросил волосы со лба – ...но не в том что касается моего пения, конечно, тут я вам выбора не дам! – Ох уж эти... пытки Хексбергских застенков, – Олаф мимолетно улыбнулся и перевел взгляд за окно, – Может быть. Если даже соглашусь с этим –в другом вам откажу. Не все вещи можно принять. Танцующей походкой Вальдес приблизился. С жадностью, пока Кальдмеер не видел, обласкал взглядом полуседую, коротко остриженную голову, выступающие на шее жилы, острые ключицы под расстегнутой всего на одну пуговицу рубахой. – А если я не буду просить вас ни о чем, что будет идти вразрез с вашей честью и верой? Складки у губ Кальдмеера стали глубже. – Вы и так... не просите. Вальдес присел на краешек кровати. – Потому что уважаю вашу веру. И вашу честь. Удивлены? – он кривовато усмехнулся. – А просить... Кто знает, может, однажды, когда вам станет лучше, я – предложу? Олаф обернулся и сощурил блестящие серые глаза. Спросил негромко: – Что, Ротгер? Собственное имя, произнесенное этими губами, тонкими и сухими – ему мерещилась на них горькая усмешка – кольнуло сердце. Не вполне отдавая себе отчета, Вальдес потянулся к лицу Олафа. Задребезжало стекло. С протяжным стоном створка распахнулась, впуская внутрь подхваченную ветром поземку. Рука замерла на полпути и упала на простыни. Через мгновение Вальдес кинулся к окну и задвинул щеколду. И когда обернулся – на губах так и застыла улыбка. – …например, рассказать вам сказку. Я слышал, на севере в почете сказки. Только все они – страшные. Олаф моргнул и провел ладонью по глазам, стирая с ресниц талые снежинки. – Да, у нас довольно суровые сказки. Хорошо... Если вы имели в виду именно сказки – я неплохо себя чувствую и готов внимать. – Конечно! – уверил Вальдес. – Пока вы готовы к сказкам – я буду рассказывать их, – он крутанулся на каблуках и театрально взмахнул кистью. – Внимайте же! Это сказка о моряке и ведьмах... – Главного героя зовут Ротгер? – Это ведь сказка, господин Кальдмеер! Моряк. Просто моряк. – ...у наших героев есть имена. Например, Хельга или Сальвёр. Но это девушки. Простите, что перебил. – Прощаю! –благодушно отозвался Вальдес. А в следующее мгновение – голос его обрел необычную размеренность и глубину. – Жил на свете, в городе на северном побережье, моряк. Дурак и гуляка. Черноглазый и смуглый, чужой в холодном краю. Он был юн и горяч, да и глуп, как все юные. Над ним смеялись порой, часто по-доброму, иногда – за спиной. Он улыбался в ответ, шутил и дрался. Девушки любили его, а он – был влюблен в волны. Он часто приходил на высокую гору, садился, свешивая ноги над самым прибоем, над острыми скалами, и глядел на то, как садится солнце и чайки режут крыльями закат. Олаф не выдержал и расплылся в улыбке. Дурак и гуляка, значит? Незаметно для себя он залюбовался тем, как выглядит Вальдес в статике, когда не мотает головой, и смоляные волосы лежат монолитной копной, обрамляя лицо. – И вот однажды, как всегда бывает с теми, кто юн и смел, моряк отправился в плаванье на исходе осени, когда волны были особенно высоки и тяжелы, и люди мудрые и осторожные говорили ему – не ходи. Не ходи, дурак. Погибнешь, и прибой не вынесет к родной земле даже твоего тела. Но моряк лишь смеялся в ответ: «Я рожден двумя берегами, жаркое южное солнце и льды севера сплавились во мне воедино. Я не пропаду, а пусть даже погибну – течение выбросит мои останки ни к одному, так к другому берегу – если не под цветущие гранаты, то к прибрежным соснам». Олаф лег на бок, на здоровую сторону, и глядел на Вальдеса уже неотрывно. – ...без цели отправился? И – это красиво, – он прищурился, – ни к одному, так к другому. Ротгер чуть улыбнулся. – Цель, господин Кальдмеер? Это вы так живете – ставите себе цели, выполняете их. И когда они рушатся... – он не договорил, умолкнув на полуслове, и продолжил тихо, – А он – дурак, – Вальдес рассмеялся, а Олаф удивленно поднял брови. Ему стало не по себе от этого смеха. – Будьте со мной прямолинейны. Когда они рушатся – что? Но Ротгер словно не слышал. –...корабль ушел в осенний туман. Он шел в закат, и полет птичьих стай указывал ему путь. Губы Олафа дрогнули, но он не перебил. – Море было спокойно, ласково и студёно, как материнская ласка – на севере матери всегда были холодны – такими их сотворила эта земля – или Создатель. Но моряк не верил в богов – лишь в удачу. Увы, в тот вечер она была не на его стороне. Быть может, наказывала за беспечность? Смуглые пальцы выкручивали подол замызганной рубахи. – Солнце было алым. Его острые края отражались в остекленевшем море. Птицы исчертили небо кругами, они плакали и кричали. На третий день моряку начало казаться, что человечьими голосами. Олаф подложил жилистую руку под щеку. Он колебался, не прервать ли Вальдеса, но вместо этого спросил: – Не может же быть, что он так быстро попал в Закат? – Может, – на мгновение сжав кулаки, сухо и неожиданно серьезно отозвался Вальдес. – Два дня без воды. Мертвый штиль... Закат был красив. Нечеловечески красив, но моряк был глуп и юн. Он любил и хотел жить. – …было холодно? Ротгер глядел остановившимися черными глазами куда-то сквозь стекло, мимо ветвей деревьев – море не было видно отсюда, но он знал, что оно там. – ...нет. Может быть. Я... моряк не помнил. В нем осталось живо единственное чувство, подчинившее себе все остальные. Жажда, – он моргнул и перевел невидящий взгляд на Олафа, улыбнулся чуть виновато. – И на третий день к нему пришли они. Они смеялись. Звонко, как ручьи по скалам, их прикосновения были нежны и холодны, как капли дождя на коже. Они были прекрасны. Прекрасны, как и положено предсмертному видению. Вот только... были чем-то большим, чем просто видение. Они сжалились над моряком, а быть может, просто хотели позабавиться. И – предложили ему договор. Олаф посуровел, глядя в лицо Вальдеса. «Серьезно? Он верит в это. Хочет подыграть набожному северянину, рассказывая байку про тот свет...» А когда тот продолжил – шумно выдохнул, откидываясь на спину. – ...водой-то хоть напоили? Простите. Продолжайте. Улыбка стала кривой и жалкой, Вальдес опустил голову, завесив лицо волосами. – «Ветер всегда будет для тебя попутным. Ты не будешь знать ни горя, ни заботы. Ты разделишь с нами море, ты станешь подобен ветру, и никто не сумеет тебя удержать. Ты будешь легок и весел, ты будешь смеяться, пить и танцевать с нами в закатных лучах на Лысой горе. Взамен... мы просим даров. Два дара – великий и малый. Малый дар – жемчуга. Приноси их нам, и мы будем целовать тебя в губы и ласкать, благодарить так, как не сумеет ни одна смертная женщина. Дар же великий...» – он помолчал с полминуты, затем все же продолжил, словно крючьями вытаскивая из глубин души признание. – «Не знать тебе любви», – сказала первая ведьма. «Не знать ничьей любви», – подхватила вторая. «Ничьей любви, кроме нашей», – окончила третья, и сестры рассмеялись, и закружили моряка в белом, пронзительном танце. И моряк смеялся вместе с ними, и восклицал: «Что еще мне нужно? Что еще, кроме попутного ветра и удачи в бою?» И он целовал их влажные, теплые как летний бриз губы, и они вторили ему: «Ничего. Тебе больше ничего не нужно, Ротгер». Грудь Олафа тяжело поднялась и опустилась. Ему словно не хватало воздуха. Почему-то было физически тяжело слушать эту историю. Он вздрогнул, приподнялся и сел, разводя широкие плечи. – ...а вам нужно что-то еще, Ротгер? Вальдес наконец поднял голову и широко, беспечно улыбнулся. – Мне? Ничего. Разве только возможность рассказать одному пленному северянину глупую сказку. Они оказались достаточно близко, чтобы Олаф различил запах тела, идущий от Вальдеса. Тела, но почему-то – не алкоголя. А потом Ротгер резко – пожалуй, чересчур резко – встал. – Но я, должно быть, порядком вас утомил, – чуть нахмурился, заметив перемену во взгляде. – Вам нехорошо, господин Кальдмеер? Олаф уже выпростал ноги из-под одеяла и опустил на пол голые ступни. – Да. Я хочу выйти на воздух. Ротгер тотчас подхватил его под руку. – Господин Кальдмеер, я всячески уважаю и преклоняюсь перед вашей северной закалкой, однако не позволю вам выйти на улицу в таком виде! Он оглянулся, не обнаружил в комнате следов иной одежды и стащил со спинки стула и набросил на плечи Олафа собственную теплую куртку. – Только недалеко, иначе доктор меня не простит! Олаф благодарно кивнул. При помощи Ротгера – «нет-нет, не наклоняйтесь, я сам!» – надел сапоги и, неотступно сопровождаемый вице-адмиралом, вышел на одну из внешних лестниц дома и, спустившись, прислонился к каменному столбику. Перила были покрыты тонким слоем снега, скамейки едва виднелись из сугробов. Кора на деревьях от влажного морского воздуха была черной и поблескивающей. Обнаженные ветви тихо поскрипывали на ветру. – Вы... Вы бываете при дворе, Вальдес?– поинтересовался Олаф неожиданно. – По службе. Убедившись, что Кальдмеер не собирается накрениться и рухнуть прямо сейчас, Ротгер отпустил его локоть, запрыгнул на перила лестницы, уселся, свесив ноги. – Альмейда рад бы меня не пускать, но иногда приходится. Положение обязывает! Ну и как мне подвести любимого альмиранте? Вот и вгоняю в краску дам неприличными шутками, нервирую сухопутных офицеров непристойным поведением, – он ухмыльнулся. – А отчего вдруг такой интерес? – Я отслужил самые тяжелые свои годы, и меня, наконец, повысили. Тогда же и допустили ко двору, – ответил Олаф. – Все было очень пышно, и очень понятно. У нас все ходят словно по линейке, я был даже заворожен. Флот поднялся, и к морякам было много интереса. На меня очень долго глядела одна молодая женщина, и я почему-то решил... – он невесело усмехнулся, – что достоин связи с госпожой не своего круга. Конечно, мне отказали. По любую сторону от меня сидели коллеги с титулами длиннее их парадных перевязей. Я тогда... Я тогда с поразительным спокойствием закончил вечер и ушел спать. Ротгер выслушал, не перебивая, непривычно молчаливый. Вытянув ногу, носком ботинка выковырял и отправил в полет камешек. – Скучные у вас сказки, господин Кальдмеер, – пошутил он неловко. – Знаете, что я вам скажу? Любовь не измеряется титулами и длиной… пусть даже перевязей. И правилам – не подчиняется. Если конечно...– он посмотрел Олафу прямо в глаза, почти не моргая, – любовь эта вообще нужна. – Да-да, – словно не услышав последних слов, кивнул Олаф, глядя в вечернюю плохо различимую даль и стремительно замерзая, – Я очень скучный тип. Как и все мои соотечественники. И упрямый. Еще через несколько лет я совершил новую попытку. Та женщина была проще. Не спрашивайте, как я это провернул. Я тосковал... малодушно – по объятьям, по ее запаху, по ее рукам – непозволительно нежным для моего тела. И когда я стал понимать, что разрываюсь между морем и... ней. Лучше будет... – оторвавшись от перил, он поглядел на Ротгера. – Я не мастер рассказа. Но может и лучше быть заговоренным. Понимаете? Почти беззвучно Вальдес спрыгнул на заледеневшую землю. – Понимаю, господин Кальдмеер. Понимаю, – он упрямо тряхнул головой и глянул в упор, хмуря темные, резко очерченные брови. – Но я не согласен. Ни Леворукого это не лучше. Особенно когда есть выбор. Зовите меня дураком! Я привык. Но отчего вы решили, что не заслуживаете получить – все? И любовь, и море? – он взял Кальдмеера под руку, и вдруг – порывисто обнял. – Ч... что такое, Вальдес, вы меня жалеете? – в голосе Олафа ни обиды, ни злости. – Нет, – отозвался Вальдес, сглатывая ком в горле и медленно разжимая непрошенные объятья. – Я вас...– он прикусил язык – только дрожь напряжения прожала по мышцам, – ...я вас в дом отведу. Вы замерзли совсем. – Зато пришел в себя, – тихо ответил Олаф. – Простите. Я подумал, что вы меня жалеете. Вы, кажется... – ухмылка, кажущаяся чужеродной на этом строгом, аскетичном лице, стала шире, – любимец женщин. А из тех женщин, кто когда-либо смотрел на меня, ни одна не способна отправиться далеко в море, паря над волнами. Ротгер отстранился, с внезапным хлопком обхватил лицо Олафа ладонями – в глазах плясали шальные огоньки, волосы растрепались на ветру, и воскликнул, насмешливо: – И точно – Ледяной! Постоите тут еще немного – и готовая статуя будет, украсите мой унылый сад монументальной героической скульптурой! – рассмеявшись – изо рта вылетело облачко пара, – он потянул Олафа обратно в дом, где адмирал был тотчас водружен обратно на постель и укутан одеялом по самый нос. После чего Вальдес, позабыв куртку и решительно уверив Кальдмеера, что ему нужно отдыхать и отлеживаться, скомкано попрощался и выпорхнул за дверь. Олаф остался один. Он пошевелился, устраиваясь на боку – потревоженное в порыве заботы плечо снова заныло – и затих. В комнате было натоплено, но его била дрожь. Кальдмееру было плохо, и дурнота это не имела ничего общего с подживающей раной. Ему стало страшно. За Вальдеса и за себя. Это было недостойное чувство. Но еще недостойнее было – желать, чтобы… Ротгер остался с ним, когда он сам только что так сильно его оттолкнул. Меж тем за окнами окончательно стемнело. Протянувшийся от горизонта закатный луч, длинный и узкий, мазнул алым по нагим ветвям – и угас. Вальдес отмечал свой побег, устроившись в обнимку с бутылкой вина на подоконнике в соседней комнате. Сегодня днем ему не понадобилось пить, чтобы рассказать Кальдмееру сказку про себя – и ведьм. Но, видать, довольно много вина уйдет на то, чтобы залить невозможность рассказать сказку другую – про Олафа – и себя.