Три шага к признанию

– Скорбью, покоем, Ветром и морем, Вечным покоем Прими меня! – доносилось с вершины фок-мачты «Астэры», громко и не в такт. Мачту венчал Вальдес, Вальдес был пьян. Свесив ноги, он сидел в «вороньем гнезде» и как раз набирал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить руладу, как до слуха его донеслось особо отчетливое в безветрии покашливание. Поперхнувшись куплетом, он закашлялся сам и, безошибочно устремив хмельной взгляд вниз, напоролся им на высокую и прямую фигуру господина Кальдмеера. Адмирал глядел на Вальдеса снизу вверх, и взгляд его не выражал ни малейшего восторга. – Ооо-оу, господин Кальдмеер! Какими судьбами? – воскликнул Ротгер, нетвердо поднявшись на ноги.Свесился вниз, держась за леер, и приветственно помахал полупустой бутылью. – Не ждал! Представьте! Всего три с половиной бутыли,а какой эффект! – лицо озарила широкая улыбка. – Что ж вам в Рассвете не сидится, а? – Я сижу у вас в плену, господин Вальдес, – негромко отозвался Кальдмеер. – А? – Вальдес склонился ниже, опасно балансируя. – В плену? Хорошая шутка! – рассмеявшись, он приложился к горлышку. – И вино отменное, рекомендую! А вот вы – мертвы. Вас вздернули за предательство, – струйка вина потекла по подбородку, он утер рот измызганным рукавом. – Но если вы утверждаете, что живы, тогда... – он вновь глянул вниз, и громко вопросил, – тогда какого рожна вы здесь делаете? Олаф откашлялся. Затем командным тоном приказал: – Вальдес! Живо спускайтесь. Пьяницам нельзя находиться на высоте, вы можете сорваться и не заметите как. Живо. Вниз. Ротгер хотел было возмутиться и едва не свалился, в последний момент успев схватиться за мачту. Выскользнувшая из пальцев бутылка полетела вниз и разбилась у ног Олафа. Кальдмеер меланхолично поглядел на брызги осколков, обдавших сапоги. – Ладно! Кошки вас раздери, ладно! – кое-как Вальдес сполз вниз и предстал перед Олафом во всей своей хмельной красе, в одной изгвазданной винными пятнами рубашке, подвернутых штанах и мокрых сапогах.– Господин адмирал! Приказ выполнил! Олаф пронаблюдал за всем этим представлением, сощурившись. Вальдес покачивался, и под досками причала слабо покачивался лед на черной воде. Влажно пахло весной. – Вы не мой подчиненный, – он заложил руки за спину и направился прочь. Ротгер уставился господину Кальдмееру в спину. – Тогда какого вы... Постойте! – бросившись следом, он обогнал Олафа, схватил за плечи, больше для того, чтобы самому устоять на ногах. – Господин адмирал... Я обидел вас? Простите. – Что? Нет. Нисколько. У вас, кажется, праздник, вы вполне можете позволить себе выпить, да я и сам бываю не прочь, – Кальдмеер поглядел бесстрастно на смявшие ткань мундира смуглые руки. – Держитесь за меня, идемте в тепло, а там – продолжайте, сколько захотите. – Да мне... Хватит уже, наверное, – сдался Вальдес, сам от себя не ожидавший такого благоразумия. Выпустив Олафа, прижал ладонь ко рту, мотнул головой – зря – в виски тут же вгрызлась боль, – Я назначаю вас на сегодня моим гласом разума, господин адмирал! – уцепившись за рукав, он позволил отбуксировать себя прочь от причала. Вновь подал голос Олаф лишь тогда, когда они добрались до дома. – Вам бы полежать. Воды попить. Или плотный ужин. Лучше всего суп с хлебом и хорошим мясом или каша с тем же самым. Будете? Ротгер промычал в ответ нечто одобрительное, содрал через голову рубашку и плеснул в лицо ледяной водой из кувшина, предназначенного утолять жажду, отфыркиваясь и забрызгав все вокруг. – Будет исполнено! Лихо козырнув, он нетвердым шагом промаршировал к двери. – Каши с мясом господину адмиралу, немедля! – потребовал он, наполовину высунувшись в коридор. Пошатываясь, добрел до кровати – кровати Олафа – и упал на нее, раскинув руки и закрыв глаза. Кальдмеер невозмутимо устроился ближе к свету от камина и раскрыл книгу, на которую перекинулся после восьмого круга Эсператии. Усмехнулся. – Штормит? – Штормит, – печально подтвердил Вальдес, чувствуя себя измятым и выброшенным на берег особо жестокой волной. – Но это ничего, господин Кальдмеер. Шторма я люблю. Правда, когда они на море, а не в голове, но тут уж... – он со стоном перевернулся на живот и глянул из-под волос, водорослями занавесивших лицо. – Знаете. Даже на трезвую голову я не мог бы представить вас... – он понизил голос, будто произносит нечто неприличное, – пьяным. Олаф перевернул страницу, надеясь, что Вальдес не видит его улыбки. – Почему же? Ротгер задумался, подперев тяжелую голову кулаком, и выдал: – Вы слишком правильный. Мне кажется, даже на официальных приемах вы выпиваете ритуальную стопку – и ни каплей больше. – На них больше пить и не положено, – заметил Олаф, – И, в общем-то – себе дороже. Пьянствовать надо в хорошей компании. Или хотя бы от горя. Ротгер только смущенно усмехнулся про себя, вспомнив, что сам он творит обычно на этих самых приемах, добавляя многострадальному командованию седых волос. – У вас есть близкие друзья, господин Кальдмеер?..– он осекся, вспомнив, как горел «Ноордкроне», и тела в темных водах залива. – А от горя вы скорее молиться будете, чем пить. –Я выпивал с товарищами. Мы делаем это не так... красиво, как вы, южане, но тоже умеем и петь, и рассказывать истории, – подперев голову рукой, он глядел на строчки. – Я понимаю, что залить тоску вином невозможно. Понимаю – и все. Почему-то не могу... даже пробовать. – Тоску не надо заливать вином и глушить песнями. Но её можно разделить, – Ротгер сполз с кровати, прихватив с собой одеяло – становилось холодно – накинул на плечи. –Нет, – Кальдмеер улыбнулся снова, не поднимая головы.Свет вычерчивал линии морщин особенно ясно. – Заливают не так. Когда заливаешь – пьешь долго и много. Спишь. Потом как поднимаешься – ходишь немного, словно призрак, и снова пьешь. Чуть шатающейся походкой Вальдес приблизился к Олафу, опустился перед ним на колени, коснулся запястья. Кальдмеер вздрогнул, но руки не отнял. – Вальдес, вам плохо? – Плохо вам, – ответил Ротгер неожиданно твердо, сведя к переносице резко очерченные брови. – Я... хочу помочь. Не сочтите пьяным бредом, – он рассмеялся, сжал руку Олафа сильнее и приложился к ней щекой. – Я не делал так. Никогда. Может, мне было не по кому тосковать. – Не пили много или не... прикладывались к чужим рукам? – немного холодно уточнил Олаф. Его рука, плечи и шея были напряжены. – Не заливал горя. В моей жизни и не было его... настоящего. А когда подходило близко – я смеялся ему в лицо. Танцевал. Или бежал без оглядки, – в дверь постучали. Помедлив секунду, Вальдес поднялся резво, сбросил одеяло на колени Олафа, и как был – полуголый – подошел к двери и забрал у слуги поднос. – М! Каша! С мясом. Я зверски голоден! – он сгрузил на стол пару глубоких тарелок с ложками, – Отужинайте со мной, адмирал. Стараясь обойтись без участия больной руки, Олаф отнес одеяло на постель и сел, прямой и аккуратный. – Благодарю, –подув, он отправил в рот ложку каши, думая о том, что у всех разный подход к жизни, и вальдесовой легкости не видать ему никогда, впрочем, несмотря на потерю многих – он жив, и может есть, а потому должен жевать и проглатывать пищу. Ротгер вертел между пальцами ложку, переводя взгляд с Олафа на кашу и обратно – смотреть на то, как дорогой адмирал цур-зее ест – нет, принимает пищу – можно бесконечно, но чем дальше смотришь, тем сильнее становится желание...сделать. Хоть что-то. Пробиться через ледяное спокойствие. Помочь? Так и не притронувшись к еде, Вальдес бросил ложку на стол, заложил руки за спину, сцепив пальцы, и начал ходить из угла в угол, дожидаясь, пока Олаф насытится. Минуты тянулись донельзя медленно, и на пятой Ротгер не выдержал. Оперевшись ладонями о столешницу, наклонился к Олафу и заглянул в глаза. – Господин Кальдмеер. Вам ведь не нравится. Олаф почувствовал себя довольно неловко, притянул ко рту тканевую салфетку, которую положила прислуга. – Простите. Не хотел обидеть. Вообще я очень непривередлив в еде. Ротгер упрямо мотнул головой. – Дело не в этом. Леворукий! Меня сложно обидеть, дело... в вас. Господин Кальдмеер. Ответьте мне. От чего в жизни вы в принципе можете получать удовольствие? Искреннее. Без оглядки на разум и необходимость. Когда вы будто... – он махнул рукой, едва не отправив тарелку на пол. – Будто летите. – Я... мне действительно нравится на службе. Я люблю море. Знаете, мне нравилось вставать утром, нравилось делать повседневные дела. Нет ничего дурного в том, чтобы просто... делать. А полет. Боюсь, господин Вальдес, такие чувства остались где-то в юности. С языка Вальдеса сорвались слова, которые уже были сказаны однажды, на Изломе зимы, в ином году и иной жизни: – Нам не понять друг друга, – он помолчал несколько секунд, а затем – улыбнулся и, протянув руку через стол, сжал холодные жесткие пальцы Олафа в своих. – Но я попробую. Господин Кальдмеер... Я ведь тоже умею летать только вниз, – тихо, без уверенности, стоит ли произносить подобное вслух. – Мне жаль. Мне ужасно жаль, дорогой адмирал, что я лишил вас возможности просто... служить. Олаф поморщился как от боли. – Не берите на себя не своей вины. Это служба. Я все еще на службе. Подданный своей страны. Вы ничуть не ограничили моей свободы, хоть и взяли… в плен. Ротгер в сердцах стукнул ладонью по столу – посуда звякнула, ложка подпрыгнула и опасно нависла над краем стола. – Я буду брать то, что пожелаю сам! Раз уж я не ограничил вашей свободы, то вы моей – тем более, – отпустив руку Олафа, он отошел к камину, глядел несколько секунд на пламя, рдяное как Закат, с силой провел ладонью по лицу. – Леворукий... Хотите правду? Мне страшно за вас. За то, что с вами будет. Я, конечно, пьян, но... – развернувшись на каблуках, он устремил на Олафа испытующий, тревожный взгляд. – Я был там, наверху, на мачте. Мне снился сон. Я видел, как вы умрете. Олаф пытался не вздрагивать от резких движений и голоса Бешеного. И лишь заметил негромко: – Все когда-либо умрут. – А вам будто бы и всё равно! Не так ли? Господин Кальдмеер? – он тяжело упал на стул напротив. – Просто умереть. Как забить гвоздь... В палубу! – Я не понимаю... Вы говорите, будто я убийца. Ротгер махнул рукой. – А! Все мы убийцы, это ничего, просто, – короткий смешок, – служба, – осекшись, он отчаянно мотнул головой и воскликнул. – Но не слушайте меня! Это только в моей голове, а там Леворукий все конечности переломает! – схватив ложку, он низко склонился к тарелке и торопливо начал поглощать остывшую кашу, не чувствуя вкуса. Олаф сложил руки на коленях. – Вальдес, я понимаю, о чем вы. Я правда не боюсь смерти. Не нужно так переживать, прошу. Не слушая, Ротгер поднял кувшин и начал пить прямо из горла –по запрокинутому подбородку побежали струйки воды. – Так то... Фуф... – он с размаху стукнул кувшином о стол. – Так то – вы! А я вот боюсь. За вас, – он глянул на Олафа чернющими дикими глазами. Кальдмеер молча пронаблюдал все это полуголое буйство и мягко попросил: – Вальдес, хватит, прошу. Мне не по себе от этого. Ротгер вдохнул через нос, выдохнул – и как-то сразу сник, поднял ладони в примирительном жесте. – Всё. Всё. Простите. Наговорил вам всякого...со мной бывает, –рассмеявшись над собой, он выбрался из-за стола. – Это всё лишь мои фантазии и алкоголь. Выйду, прогуляюсь. Вам нужно еще что-то? – Нужно, – спустя короткую паузу ответил Олаф. – Я был бы очень признателен, если вы, нагулявшись,вернулись бы в эту комнату. В эту постель. Ротгер обернулся уже на пороге, кажется, вознамерившись отправиться гулять, в чем есть – благо на безлюдном побережье до этого никому нет дела – Вернусь. Слово марикьяре, господин Кальдмеер! И, распахнув дверь, как в последний раз – отправился прочь. Далеко он не ушел. Только до моря, тёмного и беспокойного под вечер, за которым не было ничего, кроме Заката. Опустился на колени у кромки воды, на холодную острую гальку. И завыл без слов, тоскливо и безнадежно. Ветер бесплотными пальцами стирал влагу с щек и шептал что-то неразборчиво-утешительное. Весна приближалась неумолимо, и на Лысой горе ведьмы плакали.