Три шага к признанию

На добротно сколоченной табуретке стоял таз с водой. Табуретку эту собрал из светлых кленовых досочек сам господин Кальдмеер еще в прошлый свой визит. Ветер колыхал занавески, и ничто не было способно нарушить уединения бывшего адмирала, взявшего в руки ножницы. Ничто, кроме Вальдеса. С ошалелым видом, словно безнадежно опаздывал, он вихрем ворвался в комнату в тот самый момент, когда Олаф, подперев зеркало пустой бутылью, оттянул отросшую прядь на виске. – Господин Кальдмеер! Что ж вы не позвали никого помочь? – Я так привык, – отозвался Олаф, отложив ножницы на край табурета и испытывая легкую неловкость от того, что из одежды на нем была одна рубаха да подштанники. – Стригусь сам уже много лет. И даже уже, знаете, переживать начал, когда они стали отрастать. А у меня сначала – больное плечо, а теперь… Его монументальная фигура повернулась к Вальдесу, взгляд серых глаз был немного виноватым. Русые с проседью волосы, на момент их знакомства аккуратно подстриженные, теперь свисали на лоб и виски рваными прядями, а количество седины, казалось, удвоилось. Ротгер в два шага очутился рядом и оживленно воскликнул: – Я вас постригу! – Постригите, – обреченно согласился Олаф. – Сейчас всё будет в лучшем виде! – Ротгер хлопнул адмирала по здоровому плечу. – А то совсем вы в... – он запнулся на миг, – в заключении обросли, – подхватив ножницы, он воодушевленно ими щёлкнул. Олаф вымученно улыбнулся. – Да. Меня руки плохо... слушаются. Было бы хорошо, если бы вы меня постригли, – немного деревянно он повернулся на стуле и коснулся пальцами отросших прядей. – Не дело так ходить. Ротгер согласно покивал, так что его собственные волосы упали на лицо, заслонив взгляд и горькую улыбку. «Вы стали совсем седым, Олаф, а я всё не...» – Вот и не ходите, правильно делаете, что сидите! – с коротко взметнувшимся внутренним трепетом он пропустил между пальцами прядь и бережно отрезал кончик. Олаф сидел очень спокойно, потому что перед Вальдесом с ножницами лучше не шевелиться, да и ему по большей части было все равно, какая выйдет прическа. Некоторое время он молчал, светлые пряди сыпались на плечи, опадали на пол. – Благодарю вас, – повторил он, в то время как понемногу освобождалось от ненужного обрамления его лицо. – Было бы нехорошо, если бы меня казнили, а волосы в таком виде. Знаете, сначала на плаху, потом и в землю. Негоже было бы лежать там в рубахе и с волосами, как у бродяги. Уверен, форму бы мне тоже не предоставили. – Вы живы. Что за разговоры, господин Кальдмеер? – отозвался Ротгер резко, лезвия щёлкнули в опасной близости от уха. – В землю? Вам бы даже не позволили упокоиться в море? – Да бросьте, Ротгер. Было бы, конечно, неплохо разобраться, лишили ли меня регалий, а то я в своей комнате без окон – не разобрал. Да и погребение в море, знаете, вызывает у нашей церкви споры, стали бы они... – Олаф махнул рукой, улыбаясь, застыл. – Не знаю, почему меня это вдруг взволновало. Волосы эти. Мне почему-то всегда… волновало, что прилично, а что нет. Раз уж мне нечем гордиться, кроме опрятности. Щёлк – седая прядь слетает на пол. С короткими волосами Олаф почему-то совсем не кажется моложе. – Не смейте! – голос Вальдеса сорвался на рык. Отшвырнув ножницы – лезвия блеснули в воздухе и вонзились в пол у кровати – он оказывается с Олафом лицом к лицу и едва сдерживается, чтобы не схватить за грудки. – Не смейте, господин Кальдмеер! Вам? Больше нечем гордиться? Я видел вас в бою и знаю, на что вы способны! А ваше... командование, – губы раздвинулись в оскале, – ваше командование, чествовавшее трусов и предателей и отправившее вас на плаху – не им судить вас. Ни по словам, ни по делам. Ни им, ни Создателю. В первое мгновение Олафу почти физически больно от громкого звука, от Вальдеса, который две минуты не может побыть спокойным. От того, что он вопит, вместо того, чтобы попытаться понять. – Ротгер. Ротгер... – почти мягко, ему удалось, да и больно смотреть в искаженное в гримасе лицо. – Вы уже всех повесили. Чего вы еще хотите? Вальдес зло мотает головой – «да, да, конечно, вы абсолютно правы, господин Кальдмеер – трупы на рее, в ряд, алые ройос – но довольно ли этого?» – Чтобы вы жили! Жили, а не... – он бухнулся перед Олафом на колени – глаза в глаза, в голосе прорезались хриплые нотки одержимости. – Я бы всех повесил. Всех оставшихся – чиновников, жандармов, палачей... Кайзера. Всех, кто причинил вам боль – если бы это хоть немного помогло. Он чувствует, как рвется наружу, стремительно разбухая и заполняя собою всё, давно загнанное глубоко внутрь чувство. Олаф глядит в блестящие полубезумные глаза. Его как будто медленно накрывает волной. Вальдеса, стоящего на коленях, со спины, и приговоренного адмирала, вросшего в стул. И брызги в лицо. – Ротгер, поймите. Мир не статичен. И так сложилось, что я больше не могу быть тем Олафом Кальдмеером, с которым вы хотели встретиться под Хексбергом, – наклонившись, он гладит Вальдеса по шее шершавой рукой. – Вам не мстить хочется. Вам хочется другого... Чтобы уняли боль. Ротгер вздрагивает всем телом от прикосновения – словно от удара – но не отстраняется. – Я убил бы, – голос тихий и жесткий. – Без сожалений. Того Олафа Кальдмеера, прославленного адмирала. Потому что война, а я привык к войне... – он резко дергает головой, отбрасывая волосы со лба. – Но вы изменились, – короткий, задушенный вздох. – А я пил. Чтобы унять. Пил – и смеялся, танцевал над обрывом. Без толку, но... я привык. А ваша боль – как пучина. Как придонный лёд, – жарко, накрыв пальцы Олафа своими и вжимая в шею, где под смуглой кожей бьется бешеный пульс. – Что я могу? Что я могу сделать для вас, господин Кальдмеер? У Олафа заметно дергается лицо. – Вы сделали даже больше, чем нужно, Ротгер, – согнувшись пополам, он обнимает Вальдеса за шею и прячет лицо в волосах. – Господин Кальдмеер... – Ротгер сглатывает судорожно, дернув кадыком. – Олаф. Вам плохо? – безотчетно он обнимает бывшего адмирала за плечи. – Олаф. Олаф, я... – слова застревают в горле, он беззвучно ругает себя – и не может разжать ладоней. – Нет, мне почти что хорошо... – у Олафа самого кровь ударяет в щеки, чего не случалось уже давненько. – Что такое, Ротгер, я слушаю? – с усмешкой, в самое ухо, приподнимаясь немного. Убрав волосы, он мажет сухими губами по мочке уха и по жилке на шее. – Я... – ясно и как-то обреченно. Сердце бьется где-то у горла, под самыми губами. – Я люблю вас, – словно со скалы бросился – головой вниз, в самую пучину. – Люблю. Уже давно, с той зимы. – Меня, Ротгер? – он обхватывает лицо Вальдеса сухими жесткими ладонями и смотрит. Серые глаза, шрам, выделившиеся морщины, и седая голова недострижена. – Вас. Вас, Олаф. Разве вы... видите здесь кого-то еще? – на выдохе, зачарованно заглядывая в глаза и чувствуя себя почти так, как тогда, в первую встречу с ведьмами посреди мертвого штиля. В ушах звенит призрачный девичий смех и хлопанье крыльев. – Это хорошо. Потому что... – прямые брови сошлись иронично. – Вам придется остаться со мной, иначе я... – неопределенно молчит. – И, кажется, я тоже люблю вас. Вальдес медленно запускает пальцы в неровно обрезанные пряди. – Я останусь с вами. Клянусь, Олаф. Даже если вас покинут все остальные – ваша страна, ваш флот – я останусь, – он приближает лицо к лицу, почти касаясь губами. – С...спасибо вам, – Олаф правда не знает, что сказать, и не отвечает, что же с ним может произойти, останься он один. Руки у него очень несуразные, угловатые, он кладет их на плечи Ротгера, ощущая жар, идущий из-под рубашки. – ...Что мы делаем? Ротгер подается навстречу, чувствуя легкое головокружение и шальное желание вскочить, танцевать, размахивать руками – жить. И дарить эту жизнь Олафу, всю, что у него есть. – Стрижемся? – словно клювом он тыкается губами в губы. – Вы ножницы в пол воткнули, – Кальдмеер неловко улыбается, одной рукой гладя по спине, а другую запуская в волосы. – Ага. К Леворукому эти ножницы. Не так-то легко забыть, как с вас одежду срезали, чтобы добраться до раны. – Я не слишком хорошо это помню, – Олаф виновато улыбается. – А вот я – слишком хорошо, – Ротгер умолкает ненадолго, бережно оглаживает контур лица, усталого и обветренного. – От вас пахло гарью. Вы были весь мокрый, от крови и морской воды. Тогда, когда я увидел вас впервые – решил, что это будет чудовищно неправильно, если вы умрете. – Как будто вы мало видели обугленных... людей, – Олаф помолчал. На губах Вальдеса промелькнула и погасла дикая улыбка. – Видел. Сжигал. Отдавал приказы. Вот только… – он безуспешно пытается зарыться пальцами в короткие волосы. – Среди них не было вас, – голос становится нетерпеливо-отрывистым. – Но довольно. Поцелуйте лучше. Умеете? – Умел. Не знаю уж, хорошо ли, – Олаф прижимается губами к губам, настойчиво толкая своими. Вальдес открывается и отвечает – жадно, тут же толкнувшись языком в ответ, играет, вылизывая рот изнутри – марикьяре целуют с такой страстью только тех, кого по-настоящему любят. Руки перемещаются вниз по шее, по плечам, ловко и неумолимо расстегивают рубашку, пуговица за пуговицей. Олаф издает задушенный звук, не ожидал – дурак, а ведь имеет дело с Вальдесом, привыкшим брать корабли борт к борту – такого натиска, но затем чувствует, что в спине что-то разошлось, расслабилось. Он плавно отгибается и дает Вальдесу снять с себя рубашку. Резво поднявшись на ноги, Ротгер тащит Олафа к постели. В одних шерстяных кальсонах Кальдмеер чувствует себя неуместно, но на кровать садится, расставив длинные ноги. Ротгер быстро стаскивает собственную рубашку, сплевывая лезущие в рот волосы, и, прыгая на одной ноге, избавляется от штанов с бельем. – А ну-ка раздевайтесь до конца! – голос хриплый, а черные глаза смотрят неотрывно. Олаф тянет вниз белье, и на середине движения его руки накрывают чужие, смуглые. Длинные костлявые ноги с желтеющими синяками на коленях постепенно обнажаются, Кальдмеер отталкивается от пола и залезает на кровать. Бедра и руки покрываются мурашками, в комнате много воздуха, день прохладный и пасмурный. В доме Вальдеса почему-то все комнаты непростительно огромные. Улегшись на покрывало, Кальдмеер дышит стылым воздухом, чувствуя, как от волнения, сдавившего грудь, тихонько кружится голова, и думает: как же хорошо, что он здесь, что он больше не в подвале, не в безликом, неизменно разумном, размеченном только для практических нужд подвале тюрьмы в родной кесарии. С одним только прямоугольным окошечком... Нет, здесь окна огромные, с закругленным арочным верхом, здесь полно света. И этот свет - серебристо-серый - причудливо ложится на смуглую кожу Вальдеса, который обнаженным выглядит куда опасней, чем в одежде. Он похож на дикаря, видит Создатель, похож. – Не о том думаете, господин Кальдмеер, – произносит этот дикарь, одаривая Олафа самой ослепительной из своих улыбок - и спустя мгновение оказывается сверху, сжав прохладные жесткие бедра коленями, наклоняется к самому лицу, выгнувшись в пояснице и откровенно красуясь. Длинные кудри, которых, казалось, ножницы не касались вовсе, свешиваются по обе стороны лица, улыбка становится хищной. – Это так заметно? – голос Олафа дрогнул на середине фразы, он хмыкнул горлом, стараясь расслабиться. Немного неловкие его руки поднялись, повисели в воздухе – и легли на смуглые бедра. От Вальдеса шло тепло, ощутимое, мощное тепло, как от печки, он был тяжелым, и под пологом его волос оказалось внезапно интимно. – Вы хотите... любить меня, – произнес Олаф как будто в трансе. Тонкие губы остались приоткрытыми. Меня – такого, каким я вышел оттуда? Меня, со впалой грудью, с ребрами, которые можно сосчитать кончиками пальцев, меня... меня – разбитого? – Eres un hombre valiente, Valdez. Por favor amame... – он внезапно перешел на чужой язык. – Ich habe dich, – тут же отозвался он, коверкая язык так, что едва можно было разобрать смысл, – immer geliebt... – и сжал ладони на ребрах. Черные глаза сверкнули решительно и упрямо. Ребра у Олафа болели, он коротко охнул, показывая кромку зубов, сощурился, на мгновение можно было увидеть влагу на серо-серебряных радужках. Потом он зажмурился, на ощупь проследил линии тела Вальдеса до самой макушки, впился пальцами в кудри и вытянул шею – целуя, сталкиваясь в очередной раз зубами, рваным выдохом просят ответа. Ликование и горечь смешались во взгляде Ротгера поровну, медлить дальше было невыносимо. И он ответил, жадно, горячо, едва не кусаясь, вылизывая чужой рот. – Я вас принимаю, – выдохнул он в перерыве между поцелуями, с облегчением переходя на талиг. Разбитого, целого – какое мне дело, а, Олаф? Меня и вас столько раз бросало и в бой, и в шторм, но мы всегда возвращались. Горячая рука Вальдеса оказалась между их телами, вторую он согнул в локте, упираясь около лица, и навалился торсом, не прекращая этого одновременно саднящего и влажного поцелуя. Пальцы внизу сжались и задвигались ласково, но очень настойчиво, приводя Олафа в состояние, в котором сам Ротгер уже прибывал, давая ощутить свою тяжесть в районе тазовой косточки. Это было необычно - чувствовать чужое – мужское – тело, но с этим марикьяре нагота приобрела новое звучание. Она не была стыдливой наготой эсператиста, она стала инструментом разговора, ведущегося на двух языках, и в Олафе зазвучал забытый уже голос – желания, радости плоти. Он коротко охнул горлом, когда тело ответило на старания Вальдеса, толкнувшись ему в ладонь упруго, а Бешеный над ним рассмеялся сквозь зубы. Напряжение в воздухе стало физически ощутимым, Олаф будто прогрелся, забывая о боли или физической немощи, приподнялся на локтях, поднимая, как на волне, Вальдеса, который, сверкая белыми зубами, помогал себе подготовиться. Его узость и жар были нестерпимыми, Кальдмеер потрясенно замычал, а между крупных зубов Ротгера протиснулось злое горячечное шипение, он резко сощурился, а потом раскрыл глаза и, экстатически выгнувшись, задвигал бедрами. Рывок, рывок, рывок, светлые острые пальцы до белизны придерживают его бедра, когда Олаф решает начать двигаться навстречу. Их движения сливаются в едином ритме. Удивленный выдох – чей? – хорошо, мне хорошо. Почему вы такой… подходящий? Другого – длинный мучительный стон. И Олаф повалился на спину, ничего не видя в бело-серебряной дымке. Посмеивающийся от удовольствия, мокрый от пота Вальдес снялся с него, и рухнул рядом, волею Создателя приземлившись на здоровое плечо. Когда дыхание обоих выровнялось Ротгер приподнялся, опираясь на кулак, и пальцем другой руки погладил Олафа по лбу. – Когда вы были больны, я, бывало, долго вглядывался в ваше лицо, – произнес он сипло, склонившись так низко, что дыхание опаляло седой висок. – Вы сжимали зубы, хмурились. У вас с тех пор... – указательным пальцем потер морщинки между бровей. – Я всё пытался угадать, что вам снится. – Мне как-то раз снились вы. Но это был хороший сон. Олаф улыбается так, что на впалых щеках появляются ямочки. Поднявшийся с моря ветер, раздувал шторы, и в полудреме Вальдес видел в них паруса. Олаф почти сразу заснул, и снов не видел. Как не видел и ведьм. А они заглядывали в окна раскосыми птичьими глазами – и смеялись.