Три шага к признанию

Вальдес пришел, когда ночь начала переходить в туманное утро. Лег в постель к адмиралу цур зее, поверх одеяла на бок, подтянув колени к груди. Олаф спал чутко, он зашевелился, поберег заживающее плечо и остался лежать на спине, медленно повернул голову и несколько раз моргнул. Они смотрели друг на друга в предрассветном сером мареве. Два лица: бледное и сероглазое и смуглое, с глубоко запавшими черными глазами. – Вы мне… – Снюсь, Олаф, – хрипловато ответил Ротгер, и на эти слова в глубине серебристых глаз что-то блеснуло. Что-то похожее на благодарность. Кальдмеер молчал довольно долго, а потом произнес. – Знаете. Я собираюсь истлеть с тоски. Кажется, я влюбился. Вальдес удивленно приоткрыл губы, а потом громко зашептал: – Я вам не позволю! Истлевать! Тоже мне выдумали. Вы что, старая книга или карта? Нет? Вот и не смейте! – с шорохом он обхватил лицо Олафа ладонями и поглядел в глаза – серьёзно и долго. – Поняли? Повисла пауза, после чего раздался раздраженный возглас: – А, к Леворукому! – и он коротко поцеловал Олафа в тонкие губы. Те выдохнули в ответ: – Я уеду. Совсем скоро вы меня отпустите. Отправлюсь домой, и когда мне начнут делать больно – это будет только к лучшему. Потому что я уже умираю от неправильных желаний. Ротгер... – Я вас отпущу, – согласился Вальдес, целуя торопливо и жадно – губы, скулы, даже кончик носа. – Хотя слишком хорошо понимаю, чем это может кончиться. Но политика... Долг. Да и вы – не моя игрушка. Я хотел бы вас защитить. Не сумею, – поцелуи становились всё лихорадочнее, всё неистовее. – Мне будут напоминать, что вы мой враг, я только засмеюсь. До истерики. Когда вас будут вешать. Засмеюсь, и уйду из дома. Буду бродить по побережью. От заката и до рассвета. Гадать, куда попадёте вы. Олаф... – его голос опустился до хриплого шепота. – Не умирайте. – ...хорошо. Не буду. Дождусь. Сам не знаю, чего. Я... просто хочу, - между поцелуями, морща длинный, с выраженной горбинкой нос, голосом глухим от смущения, – чтобы вы рядом оставались. Создатель, я ... спятил. – Определенно спятили! Бешенство – оно заразно. Знали? – Ротгер рокочуще расхохотался и прижал Олафа к себе, обняв вместе с одеялом. – Держитесь. Я прошу только этого. Всё остальное я сделаю сам. Я сумею. На этот раз – сумею, – голос его сорвался. Олаф с закрытыми глазами провел пальцами по шее и лицу Вальдеса. – Я помогу вам. Я не знаю… почти ничего об этом. Мне внове любить мужчину. Но я помогу. Ротгер почти незаметно задрожал от прикосновений и тоже закрыл глаза, чувствуя, как на смену бешеной энергии приходит изнеможение. – Будьте живы, Олаф. Живите – и этого будет довольно, – он осторожно разжал объятья, с холодной дрожью вспомнив о незажившей до конца ране. Кальдмеер прижался сухими губами к нижней губе Ротгера и замер на несколько мгновений, потом отодвинулся, внезапно тяжело дыша. Ротгер чутко сжал его пальцы: – Олаф. Всё в порядке. Я все вам покажу. Я всё устрою. А сейчас вам нужно отдохнуть. Выспитесь как следует. Ради меня. Хорошо? – он вытянул шею и коснулся губами губ совсем невинно. Олаф выдохнул и почувствовал страшную усталость. Он повернул слегка затекшую шею, устраивая затылок на подушке, на него наваливался тяжелый утренний сон. – Спасибо. Я хочу... этого. Я подожду. Это не страшно, – речь его замедлилась, а глаза закрылись. – Только будьте со мной… – Я рядом. Никуда не денусь. Буду всегда. Как и положено в сказке. Даже Вальдесу понадобилось одеяло в этот холодный рассветный час. Он залез под него и прижался к боку Олафа, и еще долго глядел черными птичьими глазами, думая, что оба они – не в сказке. Что он – не сновидение, хотя и представился им. А на днях приедут уполномоченные чины из Дриксен. И – всё.