Между нами искры

•••

Все это случилось, когда Хосоку не было и семи лет. До тех пор его семья была ещё целая, и каждый день их дом был наполнен заливным смехом, ничего серьезного со здоровьем маленького Чона не происходило. Обстановка была тихая, но приятная: отец трудился тогда на заводе, мама в тот полдень как обычно вышивала излюблено крестиком какую-то картинку, а Хосок лазил по стульям. На столе уже как обычно был накрыт обед и все ждали главу семейства. Чон, задев случайно на столе вилку, потянулся ее достать с пола. Мама Хосока, услышав шум металла, побежала на кухню, но уже не только из-за него, а из-за крика ее ребенка. Вбежав на кухню, она застала своего маленького сынишку всего в слезах, потому что на его руке были собраны все металлические приборы со стола, и Хосок никак их не держал… В кабинете врача было холодно и неуютно. Хосок никогда их не любил, они казались ему отчужденными и страшными. Родители где-то в уголочке разговаривали тревожно о чем-то, пока дяденька в белом халате слушал Чона и что-то себе записывал в журнал. Через несколько дней они опять пришли в кабинет, где там им объявили результаты обследования и его окончательный диагноз: чрезвычайная электрическая активность организма. Это означало, что шансов на обычную жизнь у него не было, это не лечилось. Папа и мама плакали, врач утешительно гладил Хосока по голове, который ещё не до конца понимал, во что вязала его судьба. А на настенном календаре, в их прихожей, большими синими буквами было выделено красным маркером одно число: тридцатое апреля. И именно с того момента настал счет его потерь, потому что в этот день все случилось впервые. Как Хосок навсегда запомнил своего отца, то он у него ассоциируется только с плохими воспоминаниями. В те ужасные кадры, в некогда цветущем доме, после того, как врач объявил его результаты, случился настоящий скандал и семейная фотография треснула от прилетевший бутылки коньяка. Отец ушел в запой, и с каждым разом, видя слезы маленького Хосока, он больше и громче кричал о никчёмности этого мира. Но его мама была светлым человеком, и именно от нее он перенял свою улыбку-сердечко, что так нравится Чимину и другим, и такой дружелюбный характер. Также была еще одна вещь, что на долго запечаталось на подкорке мозга — его мать пахла лавандой, и это было единственное, что его успокаивает в те моменты, которые он не мог контролировать себя. Она обнимала его крепко-крепко и так любяще и нежно целовала в открытый лобик и конапушки на носу, пока он вдыхал этот тонкий, легкий запахов цветов. Хосок всегда хотел бы помнить те моменты, когда на ее руках не было ещё ужасных синяков и царапин. Его семья разрушилась моментально, полетев просто в никуда. У малыша Хосока тогда диагностировали сильный стресс на почве постоянных ссор родителей и скандалов, что пугали и без того неокрепший разум. Хоть они и выглядит так, словно были чужими людьми, которых случайно затянулись в какую-то передрягу, Чон верил, что они помирятся, все будет как прежде и ему не придется прятаться под столом от страха. Но этого чуда не случилось — семья распалась, десять лет жизни вместе превратить в крах. Теперь Хосок лишь мог опираться на свою мать, и он ей очень благодарен, что она тогда не бросила и его тоже. Мама ему заменила отца, устроила его в хорошую школу, всегда старалась приносить и покупать своему ребенку все самое лучше, хотя денег почти не было — а что могла заработать обычная швея? Ничего по сути, но его мать смогла выходить из сложной ситуации, иногда тяжёлым трудом. И Хосок, после всего этого пережитого, вот сейчас стоя посредине залы для практики и, внимательно рассматривая свое отражение в зеркале, осознавал, что без нее бы ничего не получилось. Ведь лишь она верила в его мечту, ещё самую первую и искрению — стать самым известным танцором — до самого конца своей жизни, пока страшная болезнь не забрала молодую ее. Только теперь, она наверное, не смогла бы гордиться им. После отказа Юнги в нем будто что-то надломилось вновь. Он просто вдруг осознал того, что он больше не сможет находиться рядом с людьми, с ними общаться, касаться, смотреть… Его «болезнь» вышла из под контроля, Чон не понимал, что с ней делать. Теперь на Чимина ему было страшно даже дышать, ни то что, после увиденного на руке Юнги. Некогда веселая, что когда-то вселила ему всеми силами мама и его друзьями, душа, за один день увяла и из нее стали пробиваться ростки ненависти к самому себе. Его судьба с семьей повторилась. Он — чудовище, его нужно изолировать от людей, как можно дальше. Он опасен. Его доктор, которого он повстречал уже будучи являюсь студентом, много рассказывала ему о тех случаях, когда люди были просто не в состоянии контролировать себя и что часто их попросту отправляли в изолированные дома. Хосок думал, слушая все это, что его не коснется это, и что одиночество не для него, он не проживет. Но сейчас, его разум твердил это, он стал понимать, почему люди просили отправлять куда подальше: они не хотели, чтобы их боялись, они не хотели представлять угрозой для любимых людей, они не желали видеть их слезы на глазах, — и теперь, к сожалению, Хосок желал того же самого. В этом он видел свой выход. Правильно ему тогда доктор сказал: «Для таких как он никогда не будет обычной людской жизни. Как бы он не бежал от этого.»

•••••

— Аджума, принеси ещё соджу, пожалуйста! — прикинул пьяный уже во всю Хосок, довольно ставя рюмку и разваливаясь по столу. Женщина одобрительно кивнула. Как и ожидалось, вскоре его желание больше ни на что не смотреть позитивно проявилось. Сильнее всего сказалось на его работе: он постоянно о чем-то задумывался, не концентрировался на отточенние движений, а лишь больше получал синяки и гематомы на руках и коленках. Компания заметив, что их рабочая лошадка не в своих санях, дали тому отдых перед тем как отправиться в мировое турне. Хосок ничего не оставалось, как только пойти и напиться в своей любимой забегаловке. А пока ему несли новую выписку, Чон, подперев подбородок рукой, задумался. Хм, а когда же он успел полюбить Юнги? И правда, когда все началось: может в их первый день встречи, когда он невольно засмотрелся на него? Или, когда он в клубе танцевал с ним, и Хосок в подвыпившем состоянии ему наговорил всякого бреда? А может, когда он подошёл к нему в плотную и спас от падения, превозмогая ужасную боль? Ах, все так быстро закрутилось, что Хосок просто не поспевал за развитием его чувств к такому странному и невежественному человеку. Просто после того концерта, когда Юнги его заметил и улыбнулся, в нем все перевернулись окончательно и это не была больше симпатия. Все было, как в старшей школе, когда он влюбился в школьную красавицу класса, что, как странно, ответила взаимностью. Тот зародившийся комочек любви и нежности к кому-то, такое прекрасное ощущение, словно тебе будет мало и целой вечности для вас. Жалко, только, закончилась она печально, как и эта, похоже, — его бросили, когда узнали об этой способности. Как иронично. Хосок и сам не знает, как его ноги принесли его к квартире Юнги. После же первого стука ему открыл сонный и недовольный Мина. Но, увидев всего помятого и промокшего Чона, поменялся и пустил его к себе. — Ну, и что ты здесь делаешь? Боже, да ты пьян! — Завтра все закончится, все закончится, — приговаривал ничего не соображающий Хосок, а Юнги сердито тер глаза и тяжело вздыхал. От Чона, конечно, несло, ну, просто за километр перегаром! Если бы он ещё здесь часок просидел, то Мин уверен, что весь дом пропах бы. Ситуация же требовала обратного, поэтому, спустился вниз, присев на корточки, он стал наблюдать. — О чем ты? — О всем, и о нас с тобой тоже, — ответил грустно Хосок и икнул в конце нечаянно. У кого-то начинался дёргаться глаз. — Хосок, не говори чепухи, — зачертыхался Юнги. У Мина не было вообще никак идей, что делать с этой тушей, которая не могла нормально идти, шевелить глазами и говорить. Называется: «твори, что хочешь с ним». Спать хотелось жутко, а одного здесь в коридоре он не оставить мог. Однако и дома он не хотел его оставлять по многим причинам, но у Хосока, похоже, были свои планы. — Как сейчас не хватает лаванды, — все также что-то пробормотал Хосок, закинув голову назад, которая так неожиданно закружилась, и скатился по стенке на холодный деревянный пол. — Лаванды... Как же ему не хватало мамы, она бы его поддержала, помогла, обняла, а то его ноги уже совсем не держали, он и сам это понимал. Но он больше не может на нее опираться. Никак. Взрослый уже, не ребенок. — Нет, похоже ты правда перепил. Давай поднимайся, — затрещал вновь Юнги, когда по голым щиколоткам прошёлся сквозняк. — Не надо, — отказался он на отрез. — Что не надо, Хосок? Ты себе все отморозишь, сейчас не май месяц! Вставай, ты нужен… — на минуту забыв о том, что между ними все так и продолжают искрить искры, Мин схватил того за локоть и потянул на себя, но тот лишь грубо и быстро выдернул его. Он испуганно посмотрел на него, но слова тогда сказать не мог. — Не нужен, — еле слышным свистом прозвучало это, с коротким всхлипом в конце. — Хосок… — Я не нужен тебе, понимаешь? — уже громче сказал Хосок и поднял голову. В его глаз Мин не видел ничего, кроме каплей слез. — Весь такой странный, опасный. Мне больно от того, что я не могу прикоснуться к человеку, который мне нравится больше, чем просто друг… — запнулся, когда слезы сдержать уже было невозможно. — Мне больно! Больно, что я не могу в полном мере насладиться временем с тобой! Мне больно видеть, как ты страдаешь! Мне больно от всех этих чувств! Пойми меня, Мин Юнги, пойми! — крикнул он, что есть мочи и всхлипнул. Градом слезы лились по его лицу, смазывая и без того уставшие лицо замученного. — Не давай мне ложных надежд, пожалуйста.

Я уже никого не смогу полюбить.

Как гром средь ясного неба слетела эта фраза с его дрожащих губ. Она была кратка, но настолько переполнена отчаянием, безысходностью и даже некой скрытой насмешкой над сами собой, что Юнги застыл в одной позе и, как эхом, отголоском ее прокручивал, пока Хосок всё же через всю свою боль и ломоту, встал для того чтобы попрощаться с ним навсегда. Да, навсегда. — Завтра я улетаю в Лос-Анджелес на полтора года на гастроли. Надеюсь, я к этому времени забуду тебя, а ты же— меня. Удачи, — напоследок сказал он, посмотрев ещё раз на растерянного Юнги, и закрыл дверь. Ну, вот, в доме опять настала тишина. Он поставил жирную точку в их отношениях, он оставил Мина одного, наедине с самим собой, как сделал он тогда с ним — в ту пору, по настоящее в холодный день. Только это можно было исправить, но сейчас — нет. — И что я должен был сделать?... Вопрос в пустоту, на которой он так и не получит ответа. Ни через минуту, ни через день, месяц, год, жизнь…