Это случилось тихо

Они с Хосоком сидят на заднем сиденье машины, Давон разместилась на коленях своего парня на пассажирском месте, а за рулём их друг. Юнги хорошо помнит исходящий от сидений мускусный запах сигарет. Это зима была. Из открытого окна проникает колючий морозный воздух, а из-за печки в машине пахнет так, как будто что-то горит, но это ничего. Всё в порядке. Юнги плохо помнит этот момент. Наверное, воспоминание уже размылось со временем. Хосок всегда был загорелым, но сейчас он бледный — просто невероятно бледный, настолько, что отчётливо видно тёмные вены, которые вьются под кожей, будто корни деревьев. Синие-синие. Ритм, отбиваемый на костяшках пальцев Юнги. Азбука Морзе. Юнги знает, что это она, но не знает букв. Весна перетекает в лето. Дожди не прекращаются. Тэхёну требуется недели две, чтобы проштудировать все книги, которые Юнги ему принёс, а тот, как правило, проводит время в огороде — возится там с травами. Розмарин слишком разросся, начал наползать на другие растения. Может, стоит его пересадить? У Юнги никогда не получалось хорошо ухаживать за огородом. Сокджин не приходит с ним увидеться. Наверняка это ерунда. Эти две недели Юнги заботится о лице Тэхёна, насколько осмеливается. И не из-за каких-то особо глубоких познаний в медицине он считает, что порезы лучше вообще оставить в покое и не трогать… а потому что они странные. Юнги много раз в жизни получал царапины, и знает, как они заживают: сначала затягиваются корочкой, потом — когда под ней появляется новая кожа — корочка отпадает, и остаётся розовый и немного зарубцевавшийся след. Всегда по такой схеме. Порезы Тэхёна заживают по-другому. Они всё такие же жуткие, в форме глаз, но с каждым днём, когда Юнги меняет пластыри, они оказываются всё меньше — будто постепенно съёживаются. Раны до сих пор влажные и открытые, будто сделали их пару часов назад. Никаких тонких розовых рубцов — как там такое правильно называется. Кожа бронзовая и гладкая. Идеальная. Юнги ситуацию не комментирует, Тэхён тоже молчит. Они придерживаются удобного негласного соглашения: Юнги не задаёт вопросов, а Тэхён на них не отвечает. Обоим достаточно. Когда дождь слишком льёт, лес затихает. Юнги всегда любил такую погоду по этой причине. Всё становится какое-то более зелёное, воздух пахнет приятнее даже душным летом, когда деревянные доски его дома вспучиваются и разбухают от влаги. На фортепиано играть почти невозможно — каждая клавиша слишком плоская. Если Тэхён и интересовался этим старым инструментом, то никогда этих мыслей не озвучивал. Должно быть, знает, что есть вещи, близко к которым ему подходить не дозволено — которые несут слишком большую ценность для Юнги. Фортепиано. Комната матери. — Эй, Юнги-хён, — начинает одним утром Тэхён, опираясь на кухонную стойку. Юнги начал готовить им обоим по утрам чай, хоть Тэхён его никогда не пьёт. — Кто все эти люди на твоих фотографиях? На дно желудка опускается ужас. Намного более слабый, чем Юнги бы желал испытывать. Спустя четырнадцать проведённых здесь ночей Тэхён кажется нормальным, насколько это вообще возможно — просто немного чрезмерно эмоциональный обычный человек. Когда в финальной книге Гарри Поттера умирает Добби, он плачется об этом Юнги целый час. Тот не знает, как сказать, что этот момент есть и в фильме. Но люди. Тэхён запоминает лица его друзей… это не кажется чем-то хорошим. Будто Юнги подвергает друзей опасности. Так и есть. Блять, ну правда, он же подвергает. Однако ужасно это всё по той причине, что испуган он не так сильно, как стоило бы. Тэхён, чтоб его, настолько обезоруживающий — всё в нём мучительно искреннее, восторженное, невинное — что Юнги просто не может чувствовать должную настороженность. — Это мои друзья, — отвечает он тихо. — А. Окей, — Тэхён начал пользоваться более современными словами, и из его уст они звучат немного странно. Будто ему до сих пор трудно издавать непривычные новые звуки. Но это так прелестно. У Юнги не получается подавить то тёплое чувство, появляющееся всегда, когда Тэхён пытается что-то выговорить и лажает, а от попыток парня произносить заклинания из Гарри Поттера он до сих пор не отошёл. — Я не много их смотрел. Просто там… вот этот парень. Он практически везде есть. — Это, наверное, мой хён, — предполагает Юнги, решив, что не стоит выдавать Тэхёну имя Сокджина. — Он вечно так. Слишком уж обожает собственное лицо. Тэхён хихикает, наклоняясь ниже к экрану телефона, который принадлежит уже, скорее, ему, чем Юнги. Тот не сильно и против. А надо бы. — А как он делает эти фотографии? Просто знает, как настолько точно целиться камерой? — Тут ещё одна камера есть, передняя, — поясняет Юнги, пододвигая одну кружку в сторону Тэхёна и отпивая из своей. Слишком горячо. Ну и ладно. Тэхён всё равно шумно отхлёбывает напиток. — Хён ею пользуется. — Передняя камера? — парень смотрит, чуть нахмурив брови, как всегда делает, когда сбит с толку. — Здесь спереди есть камера? — Ага. Вот тут, — Юнги тянет руку к устройству, и Тэхён кладёт телефон ему в ладонь, наклоняясь ближе, чтобы видеть всё. Они соприкасаются плечами. Юнги уговаривает себя прекращать ненормально реагировать. — Включаешь приложение камеры и вот здесь иконка. Тыкни на неё. Тогда сможешь увидеть сам себя. — Ого! — удивляется Тэхён. Он приближается лицом к камере. До сих пор выглядит странно и немного нелепо с пластырями, но рана на подбородке у него почти исчезла. — Я такой… там картинка повёрнута, что ли? — Да, она зеркалится, — Юнги отодвигается, возвращаясь к своему чаю. — Не знаю, зачем. — Можно я пофотографирую немного? Он лишь пожимает плечами: — Дерзай. Юнги должен был догадаться, что этими словами выпускает на свободу необузданного зверя, потому что внезапно Тэхён фотографирует и себя, и вид из окна — в общем, всё, что ему угодно. Он закончил с библиотечными книгами, и Юнги теперь не знает, как гостя развлечь, потому что прошло две недели, а он так и не представляет, что в сложившейся ситуации делать. — Хочешь ещё что-нибудь почитать? — спрашивает он потом, когда Тэхён, угомонившись с камерой, уселся на диван листать только что отснятые фотки. — Тэхён. — Что? — Почитать что-нибудь ещё хочешь? У паренька такой взгляд, будто Юнги только что снял с неба все звёзды и приподнёс к его ногам. Блять. Юнги слишком слаб, чтобы противостоять этому. — Тебе… не стоит идти за ними в город. Всё нормально, — говорит Тэхён тихо. — Телефона достаточно. — Да у меня тут несколько книг валяется, — объясняет Юнги. У него есть серия «Эрагон». Любимая, но поделиться он не прочь. А книги там достаточно большие, чтобы занять своего гостя на некоторое время. — Можешь почитать их, если хочешь. — Правда? — переспрашивает Тэхён. Он в действительности большой и долговязый, но сейчас компактно свернулся на диване. — Спасибо, хён, — добавляет он негромко, когда Юнги пожимает плечами. Книжный шкаф тут не то чтобы полностью забит книгами — в основном там всякие безделушки: разные кристаллы и засушенные травы от мамы, браслет-чётки и один-два пакетика с благовониями, сжечь которые руки так и не дошли. А ещё толстые и тяжёлые четыре книги, потрёпанные из-за того, сколько раз Юнги их перечитывал. Он даёт Тэхёну первые две — голубую и красную. — Это фэнтези по жанру, — небрежно бросает он. Тэхён держит тома так деликатно, как будто у него в руках священные писания. — Хорошая серия. Я очень её люблю. — Спасибо тебе, хён, — произносит тот благоговейно. Юнги смущённо потирает шею: — Не за что. В воздухе витает запах пепла, а ещё очень-очень холодно. — Хоби, — зовёт Юнги Хосока, который быстро шагает вниз по склону холма, сильно сжимая его руку. Это реальность? Юнги не может сказать, какие из этих его воспоминаний настоящие, а какие нет. Они все нечёткие — эдакая мозаика из кусочков правды и лжи. Не выходит больше их расшифровать. Слишком много пересечений, слишком болезненно. На каждом свои шрамы. — Хоби, притормози. Пожалуйста. — Нет, — Юнги плохо помнит голос Хосока, но он точно не такой. — Нет, Юнги-хён. — Хосок, — пытается он снова. Ноги болят. Ему страшно, но не настолько, чтобы держать такую дикую скорость, с которой Хосок волочит его дальше. — Пожалуйста, я устал. — Мне всё равно, — Хосок дёргает его вперёд. Рука у него покрыта землёй и грязью, которая пачкает и ладонь Юнги. — Всё равно. — Хосоки, пожалуйста… Хосок отпускает руку: — Ладно. Он пристально смотрит на Юнги через плечо, а тому кажется (он ошибается, ошибается, невозможно, чтобы воспоминание действительно было реальным, Хосок его лучший друг, не могло такое никак произойти), что глаза у Хосока пронзительные и льдисто-голубые. На плечо так внезапно ложится ладонь, что Юнги подпрыгивает и роняет кружку, которую держал в руках. Она разбивается — громко, аж в ушах звенит — и везде разбрызгивается обжигающий чай. — Чёрт, — ругается Тэхён, отступая на шаг назад. — Мне так жаль, хён. Я не хотел… — Всё в порядке, — перебивает Юнги непривычно высоким голосом. Он зарывается рукой в волосы, сгребает их как можно крепче. Успокойся, — говорит себе. Успокойся ты, блять. — Всё нормально. Всего лишь кружка, не стоит волноваться. Ты просто… это просто от неожиданности, Тэ. Не… не переживай. Чёрт. — Я помогу, — тараторит Тэхён, хватая кухонное полотенце и бросая на пол перед Юнги. Потом ещё несколько, пока тот в одиночку пытается успокоить своё разогнавшееся сердце. — Осторожнее, хён. Не наступи. Тэхён протягивает руку, и Юнги, не раздумывая долго (а должен, чёрт побери, должен!), хватается за неё. Его отводят подальше от беспорядочно раскиданных керамических осколков в безопасную зону — или как там можно ещё выразиться. На кухне есть небольшой слив, куда уходит чай, который до сих пор обжигающе горячий. Юнги тяжело опирается на руку Тэхёна. — Прости, хён, — говорит тот снова. Быстро отпускает руку, ступает вперёд к полотенцам. — Я должен был… прости. Юнги проглатывает резкий ответ — вместо этого вытирает рукой лицо. Блять. Обычно он не такой нервный, а тут слишком долго залипал в кухонное окно, слишком глубоко погрузился в мысли о том, стоит ли распахивать занавески, и потом внезапно рука Тэхёна оказалась на его плече. — А чего ты, кстати, хотел? — вспоминает Юнги. Он надевает старые домашние сланцы, валяющиеся около двери, прежде чем вернуться в этот бардак. — Отойди назад. А то поранишься. — Я должен помочь… — Моя обувь тебе слишком маленькая, так что не парься, — убеждает его Юнги чуточку слишком резко. Он почти слышит, как Тэхён отшатывается от неожиданности, но настроения разбираться сейчас нет. — Просто подожди, пока я уберу осколки. И тогда сможешь помочь. Хорошо? — Окей, хён, — отзывается Тэхён тихо. — Извини. За кружку. Я просто… — Да в порядке всё, — прерывает его Юнги. — Не волнуйся. Такое дерьмо иногда случается. Он облегчёно выдыхает, когда Тэхён, наконец, отступает назад, и опускается на корточки, осматривая наведённый беспорядок. Ух, жуть. Откопав совок со щёткой, он сначала собирает самые большие черепки. Чёрт, даже не вспомнить, когда он в последний раз разбивал чашку. Надо оставаться спокойным, хладнокровным… нет, он и так спокойный. Юнги всегда гордился тем, что его нелегко напугать, а Сокджин, между прочим, пытался, аж из кожи вон лез. Это всё лес. Они в его голове. Может, стоит опять сходить в Храм. — Так что ты хотел-то? — спрашивает он Тэхёна снова, когда собрал всё и выкинул в мусорку. — Тэ? — Да ничего, забудь, — отвечает тихо тот. — Теперь я помочь могу? — Секунду, — Юнги собирает последние осколки, которые видит. — Только будь осторожнее. Ступню ещё рассечёшь, а швы я накладывать не умею. — Может, я просто обую твои сланцы? У Тэхёна плохо получается казаться меньше, чем он на самом деле, и Юнги ненавидит себя за то, что вообще это подмечает. Тэхён слишком высокий и угловатый. У него есть привычка ерошить свои волосы на затылке, когда нервничает. Юнги смотрит на его ноги, чтобы перестать пялиться. Подпинывает сланцы к Тэхёну: — Хорошо. Только осторожнее, ладно? — Окей, хённи, — мурлычет тот нараспев, вытаскивая очередное кухонное полотенце из шкафчика, и начинает вымакивать им чай. Он должен быть до сих пор горячий, но Тэхёна это, судя по всему, совершенно не беспокоит. (В отличие от того, что было раньше: когда он отдёрнулся от едва тёплой воды в ванной.) Но Юнги об этом не думает, а сидит на кухонной скамейке и внимательно наблюдает за ним, чтобы это чудо не покалечилось. Убираться легко. Это всего лишь разбитая кружка, но Юнги всё равно почему-то взвинчен — непонятно, почему. Его слишком захватили мысли о лесе. Он уже помешанный какой-то, и не знает… не знает, как с этим разобраться. Раздаётся хруст, Тэхён вздрагивает. — Я наступил на кусочек, — говорит. — Прости. — Вот для этого обувь и нужна. Не переживай. Юнги бросает полотенца в раковину — теперь всё чисто, осколков нигде нет — а Тэхён кладёт шлёпанец на стол, дабы поближе рассмотреть, на что он там накололся. — Нет, — рявкает Юнги, выхватывая сланец. — Не клади обувь на стол! — Что? — переспрашивает явно растерянный Тэхён, хоть и с непроницаемым лицом. — Почему? Прости, хён. — Просто… просто нельзя обувь на стол класть, — тушуется Юнги. — Прости, что я так рявкнул. Это… не знаю. Плохо это. Не делай так, ладно? — Окей, — соглашается Тэхён без каких-либо возражений, и Юнги хочет поморщиться. Он бросает сланцы в мусорку и забывает о случившемся. — Хён, — говорит Хосок. Ему тут десять. Юнги одиннадцать, и это тот самый день, когда они пошли в лес. Солнечный день. Прекрасный день. Хосок улыбается, однако Юнги ощущает холодок. — Хён, я хочу в лес, — Хосок бледный. Ужасно бледный. — Пойдём в лес. — Не знаю, — тянет Юнги задумчиво. Хосоку отказать трудно, но он не уверен, что конкретно чувствует в этом воспоминании. Не уверен в том, что здесь такое происходит. Всё вроде бы в порядке, но в то же время не так, как надо. Будто наизнанку всё вывернуто. — Давай завтра? — Сегодня, — настаивает Хосок. Улыбается, но прохладно. Его лицо бледное и худое, под глазами змейками ползут синие вены. — Окей, — соглашается Юнги, на что Хосок усмехается резко, неприветливо. У него синие и обескровленные губы. Юнги просыпается следующим утром. Ночь прошла тихо, но горшки перед дверью снова перевёрнуты. Земля в них до сих пор тёплая, хотя линия деревьев тёмная и пустая. Нужно сходить в город. Следует выбраться из дома хоть ненадолго, но Юнги не доверяет Сокджину так уж сильно. Нет, ладно… это тупо. Естественно, Сокджину он доверяет, просто не в такой степени, чтобы рассказать про Тэхёна. Может, он просто не доверяет ему так, как раньше? Этот человек ни разу за всё то время, что они с Юнги были знакомы, не курил, даже когда последнему было семнадцать и он дымил по пачке в день. Юнги видел много сигарет, но никогда не встречал таких, какая была тогда у Сокджина. А ещё хуже, — он думает, — что не получится снова увидеться с Намджуном, во всяком случае, поговорить не выйдет. Чем больше Юнги вспоминает о том его взгляде, тем неуютнее становится. Просто… этот ебучий взгляд, сканирующий его лицо, эти прищуренные глаза и напряжённая челюсть… Будь осторожен, хён. Вот дерьмо. Юнги давно чувствует, что лес за ним наблюдает, но чем больше он размышляет, тем яснее понимает: все друзья тоже пристально и ужасающе за ним следят. Поэтому он идёт. — Я куплю тебе что-нибудь получше, — говорит он Тэхёну. Нужно заскочить в банк. Юнги понятия не имеет, какая там ситуация с его счётом. Много денег он не тратит, так что всё должно быть нормально, но всё-таки. — Еды ещё немного осталось. Думаю, меня не будет целый день. — Окей, — Тэхён до сих пор лежит, свернувшись калачиком, на диване. Он просыпается намного позже Юнги — наверное, читает или залипает долго в телефоне. — Береги себя, хён. — Пока. Когда встанешь, закрой дверь за мной как следует, ладно? Тэхён только кивает, потирая сонные глаза. Рот Юнги растягивается в улыбке, но хозяин её подавляет. Он запирает дверь сам, насколько может, когда выходит из дома с холщовой сумкой на плече — туда сложены взятые в прошлый раз в библиотеке книги. Дорога в город будет долгой, но это также значит, что окажется далеко от леса. Юнги нужно заглянуть в Храм, всего на чуть-чуть. Сокджин никогда особо не распространялся о том, почему переехал сюда, и Юнги как-то самостоятельно заполнил пробелы любыми подходящими причинами. Отец Сокджина в общей картине вовсе отсутствует. За всё время их соседства Сокджина никогда никто не приходил навещать, и сам он ни к кому не ездил. Они с матерью просто живут здесь. И всё. Юнги поспешных выводов делать не хочет, ничего такого, поэтому предполагает самое простое: родители Сокджина развелись, и они с матерью переехали аж сюда, чтобы начать жизнь сначала. — Почему ты здесь, хён? — попытался вызнать он однажды, сидя в машине друга по дороге домой из школы. — Ну, ты со своей мамой. — Мы просто живём здесь, — отвечает тот, вписываясь на четвёртой передаче в поворот, совершенно не утруждая себя предварительно хоть немного притормозить. Для Юнги такого ответа было достаточно. А теперь он в этом уже не уверен. Летняя жара удушает. Коровы на пастбище, через которое пролегает дорога в город, покрыты испариной. Они идут за Юнги, тяжело переваливаясь с боку на бок по обеим сторонам гравиевой дорожки. Он бы притормозил их погладить, да только вот чуть боязно, что если остановится, то ноги понесут его обратно домой. Чем дальше от леса, тем сильнее его захлёстывает беспокойством. Чем дальше от Тэхёна, тем больше он волнуется. Ну и ладно, неважно. Всё равно он зашёл слишком далеко, чтобы возвращаться домой с пустыми руками. Намджуна всегда можно отыскать в библиотеке, но сегодня — именно сегодня — здесь никого. Юнги кладёт книжки в коробку для возвратов и уходит, не признаваясь себе, какое это облегчение. У заправки есть минимаркет, где он тратит лишние двадцать минут, желая побиться головой об стену. Какого размера у Тэхёна ноги? В его обувь же влез, верно? Однако Тэхён — засранец этот — намного выше Юнги. Он на всякий случай берёт шлёпанцы на пару размеров больше, на всякий случай. — Могу я снять, эм… сто тысяч вон? — интересуется Юнги на кассе, запихивая покупки в холщовую сумку. Кассир утвердительно хмыкает, начиная отсчитывать банкноты, когда карта издаёт одобрительный писк. Оставшиеся от продажи маминой машины сбережения скоро иссякнут. Юнги не уверен, что на этой стадии ему следует делать. Стоило бы сходить в банк. Даже надо сходить… но для этого потребуется машина, или придётся ждать тут целый день автобуса, а общественный транспорт он терпеть не может. Там какой-то не такой воздух. Аж мурашки по коже. Дождь шёл несколько дней. Лето погрузилось в сезон дождей, хотя сегодня погода ясная. Везде пахнет мокрой травой и влажным асфальтом. Юнги закидывает сумку на плечо и направляется в сторону Храма. В более влажную погоду подниматься туда намного сложнее. У него ноги скользят во въетнамках, а лес здесь наполнен трещанием всяких летних жучков. Юнги почти скучает по неестественной прохладе своего леса. — О! Это хён! Голос звучит, когда Чимина ещё не видно, но через секунду тот появляется на дорожке, быстро шагая навстречу. Сегодня никакой беготни — слишком уж влажно. Чимин хитренько улыбается, словно пытаясь что-то скрыть, и когда затягивает Юнги в объятия, тому в лицо от его шеи бьёт синтетический клубничный запах бальзама для губ Чонгука — ну понятно, чем эти двое тут занимались. — Из-за леса вернулся? — шутливо интересуется Чимин, стягивая его холщовую сумку с плеча. — Захотел получить божественный совет? — О да. Не сомневаюсь: из всех людей именно Чонгук мне его предоставит. — Не дразни его, — пихает он Юнги в плечо. — Он просто стесняется. — Ну уж точно не в твоём присутствии, — злодейски тянет тот. Он ждёт реакцию хотя бы в виде пылающих ушей, а Чимин только улыбается самодовольно: — Можешь даже не сомневаться. — Так, ладно, вот это уже противно. Я не собирался… — О нет, ещё как собирался. — Ладно, но не обязательно было говорить! — вздыхает Юнги. — Я никогда не буду исцелён. Больше не смогу посмотреть на него прежними глазами. В гостиной у них стоит вентилятор. Чонгук слишком потеет, поэтому забрал чёлку наверх повязкой, и из-за этого выглядит моложе, как-то невиннее — как когда пылинка приземлилась ему на кончик носа и он захихикал, услышав слово «фея». — Привет, Юнги-хён, — здоровается он негромко, и Юнги тоже его приветствует. Чимин странно смотрит на них обоих. — Я принесу попить, — говорит, роняя сумку Юнги на край крыльца. И быстро уносится прочь своей летящей поступью. Он постепенно становится настоящим служителем храма. — Хён, — говорит Чонгук тихо, потому что он всегда тихий, не сразу становится разговорчивым, особенно с кем-то таким сдержанным, как Юнги, — у тебя всё в порядке? — Почему ты спрашиваешь? — тот возится, пытаясь поудобнее устроить ноги под низким столиком. Чонгук кусает губу, раздумывая: — Да просто… не переживай об этом. Этот парень всегда был робким, но не настолько, а тут он покашливает, чуть ёрзает, тянется рукой поправить чёлку, забыв, что она убрана. — Чонгук, — тянет Юнги немного сурово, в стиле эдакого большого бро, и Чонгук вздыхает: — Не делай так, — бурчит. — Слушай, я просто… Намджун-хён сказал, ты спрашивал у него кое о чём. Намджун. Вот блять, разболтал. Юнги вытирает мокрые ладони о ткань своих шорт. Чёрт. Ладно. Всё нормально. — И? Из-за чего ты расстроен? — Я п-просто, — Чонгук снова закусывает губу, будто боится говорить. — Будь осторожен, хён. — Намджун сказал то же самое, — отзывается Юнги ровно. — Что с вами такое, ребят? Вы все в моём присутствии будто запором страдаете. Даже Сокджин-хён. Ты вот в курсе, что он курит? — Джинни-хён курит? — уточняет Чонгук вдруг взволнованно. — А почему? — Да если б я знал, — фыркает Юнги. Огрызается он чисто на рефлексе, однако Чонгук выглядит реально обеспокоенным. Будто внезапное курение Сокджина что-то, да значит. Юнги чувствует себя как-то не в курсе дел, но он не злится. Он испуган. Кажется, даже храм теперь — не безопасное место. — Пиздец у вас тут атмосфера напряжённая, аж искрит, — замечает Чимин, возвращаясь в комнату. У него в руках три бутылки с охлаждённым улуном. — Вот, хён. Юнги берёт чай, кивая в благодарность вместо попытки улыбнуться. Не складывается тут что-то, и он начинает побаиваться. Он-то думал, что держится в курсе того, что творится в этом городе, только, судя по всему, нифига. Чимин бросает на Чонгука строгий взгляд, под которым тот морщится, но у Юнги нет никаких предположений, что это может означать. — Так что такое? — интересуется Чимин спокойно, усаживаясь перед вентилятором. Юнги, честно говоря, ощущает поток воздуха только кончиком носа. Он отпивает чай, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, например «я тут из-за леса теряю рассудок, и вы все, ребята, пугаете меня до усрачки». — Просто, эм… Юнги-хён пришёл поговорить про лес, — нарушает тишину Чонгук, и он чуть не давится чаем, потому что какого чёрта? Чонгук смотрит с мольбой, отвратительно напоминая Тэхёна. Знает же, зараза, что Юнги не способен противиться этому приёмчику. Он опускает бутылку и вздыхает: — Ага, — говорит. — Не даёт он мне покоя. — Правда? Почему? — Чимин по-настоящему волнуется. Хотел бы Юнги бросить сейчас на Чонгука суровый взгляд, убедиться, что этот поганец хотя бы делает виноватый вид, но Чимин — человек такой, который завладевает твоим вниманием полностью. — Да просто… — Юнги тарабанит кончиком пальца по крышке бутылки. Слишком поздно он узнаёт в этом стуке код Морзе. Да блин, он так часто его в последнее время слышит, что, наверное, даже во снах этот звук не отпускает. — Странно всё как-то. — До сих пор видишь Их при свете дня? — растерянно уточняет Чимин. Юнги задумывается про Тэхёна и поэтому не успевает достаточно быстро перехватить контроль над своим выражением лица. Чимин его насквозь видит. — Нет, — отвечает он торопливо. — Нет, не было такого. Но… ночью всё плохо. Ну, в последние дни не так уж и плохо, во время дождя… но типа… — убедить Чимина явно не удалось, а когда Чимин что-то подозревает, он начинает задавать вопросы. Юнги не может позволить себе такой роскоши, как на них отвечать: этому проныре хрен наврёшь. — Там просто ходит всякое. И Они нацеливаются на окно кухни. — Ты же именно оттуда увидел одного из Них в первый раз, да? — вспоминает Чимин, прищурившись. Его лицо просто создано для улыбки, но, блять, как же Юнги ненавидит, когда оно серьёзно. — Ага, — он совершил ошибку, придя сюда. Надо было остаться дома с Тэхёном и не думать о деньгах, друзьях, и об идиотском лесе тоже. — И оно посмотрело на тебя? — Точно. Большим пальцем он чертит всякие узоры на бутылке. Чонгук до сих пор кусает губы с виноватым видом. Отлично. Юнги хочется, чтобы Чимин уже заканчивал — тогда для них обоих пытка прекратится. — В каком смысле «нацеливаются», хён? Он хочет тяжело вздохнуть, правда. И не представляет, как отвязаться от Чимина. Может, стоит просто взять и выложить всю правду. Правду. Невзначай так. Просто: «эй, знаешь, эта хрень тарабанит по моему окну на кухне послание азбукой Морзе, ну, прямо как мы с Хосоком раньше делали». Отлично будет. — Сложно объяснить. — Тебе наша помощь нужна или нет? — рявкает Чимин, явно злой. Юнги с Чонгуком оба удивительно синхронно вздрагивают. Если Чимин и сожалеет о такой своей реакции, то по виду не скажешь. — Юнги-хён. Тому сейчас очень хотелось бы уметь лучше фильтровать свою речь. Он всё ещё не привык находиться в обществе. — Слушай, там просто… оно в окно стучит, ясно? — Стучит? — блять, Чимина ж фиг удержишь, если он разошёлся. — В каком смысле? — Это азбука Морзе, — сдаётся он, наконец, с тяжёлым вздохом. — Доволен? Это ёбаная азбука Морзе, и я не помню оттуда кодов, поэтому не могу понять, что оно говорит, но… блять, Чимин. Они используют морзянку. — Чёрт, — ругается Чимин тихо. — Это пиздец, хён. — Сам знаю, — Юнги трёт глаз тыльной стороной ладони до тех пор, пока перед не начинают скакать блики. — Знаю я. Но что делать? Выяснить, что оно говорит, и обосраться от страха? Тэхён знает. Тэхён знает, что говорится в зашифрованном сообщении. Каждый раз во время этого стука на его лице появляется то мученическое выражение. А Юнги — долбаный трус, который не может выдержать такого сильного страха перед чем-то, поэтому никогда не позволяет Тэхёну рассказать. — Я не знаю, — весь запал в Чимине как ветром сдувает. Чонгук вытирает пот со лба рукой. — Его что-то спровоцировало? Ты сделал что-то? Может… что-нибудь странное недавно случилось? Тэхён случился. Это всё, мать его, Тэхён. — Нет. — Это из-за праха, — подаёт негромко голос Чонгук. — Думаю, из-за него. Ты же знаешь, что нехорошо хранить такое. — А что я с ним сделаю, Чонгук? — ворчит Юнги. — Где развею, а? — Я не знаю! — кричит тот. — Просто, блин… избавься от него! — Это, блять, мать моя! — орёт Юнги в ответ, а потом внезапно становится очень тихо. — Хён… — начинает неуверенно Чимин, но теперь, когда Юнги сорвался, находиться здесь становится просто невыносимо. Налажал он. Не надо было Чонгука в это впутывать. Или Чимина. — Извините за грубость, — говорит он быстро, поднимаясь на ноги. — Увидимся, ребят. Пока. Он не хочет оборачиваться и видеть виноватые грустные выражения на их лицах, поэтому и не смотрит. Путь домой утомительный, противный и достаточно тихий, чтобы Юнги всю дорогу сам себя ругал. Маме было бы совершенно срать, где он бросит её прах. Он это знает. И всё равно не может от него избавиться. Никто не выходит. Так все говорят. Это все знают. Никто — ничто — не выбирается из леса. Ни люди, ни что другое. Если ты потерял там своего воздушного змея, то забудь — его больше нет. Никто не выбирается. Кроме Юнги. Это воспоминание тёмное, размытое. Он не может вспомнить, сном оно было или нет. Он уставший, в голове пульсирует боль, подхватил простуду и едва держится на ногах, однако моет руки под краном так отчаянно и старательно, как может. По ощущениям они кажутся ужасно испачканными, и Юнги уверен, что их покрывает засохшая грязь, следующая по бледно-голубым ручейкам вен до самого локтя. Грязь, грязь, грязь. Земля, где должна быть кровь. Кровь, где должна быть земля. И всё, больше ничего Юнги не помнит. Только как тёр и царапал горящие болью руки, пока не ободрал кожу, и даже потом продолжал — и всё это под непрерывно повторяющееся в мыслях «ничто не выбирается ничто не выбирается ничто не выбирается ничто…» Коровы лежат себе на травке, когда Юнги идёт обратно по дороге, которой спускался утром. Ноги горят от подъёма в гору, а обувь бесполезная, поэтому он несёт её в руках. Земля всё равно влажная и мягкая. Лес молчит. Конечно, блять, молчит. Ему даже почти хочется, чтобы Они сотворили какую-нибудь дичь, потому что тогда он хоть немного успокоится, убедившись, что друзья — не единственная странность. Что не только Юнги ведёт себя странно. — Тэхён! — зовёт он, стучась в дверь. — Это Юнги-хён. Открывай. — Секунду, — откликается Тэхён изнутри, затем слышно, как он возится, отпирая по одному шпингалету за раз. А потом открывает дверь с широкой улыбкой. Будто искренне рад видеть Юнги (что невозможно, так как появлению Юнги никто не радуется, но да ладно). — Привет, — сияет Тэхён, распахивая дверь как следует. — Ну как прогулялся? Хороший день был? Что ты… Юнги пихает в его дурацкие большие руки пару шлёпанцев, которую купил. — Вот, — говорит. — Не знаю, подойдут ли тебе. Попробуй надеть. Тэхён ничего не говорит, но Юнги слышит, как из него выходит весь воздух с тихим шипением. Парень бросает шлёпки на пол, надевает прямо со всеми этикетками, и Юнги радуется, потому что обувь подходит — возможно, оказывается большевата на размер. Хорошо угадал. — Ты выходил из дома? — спрашивает он через секунду. Вверх по горлу поднимается что-то холодное и кислое. Тэхён не должен выходить из дома. — У тебя на ногах грязь. — Что? — Тэхён с удивлением шевелит пальцами, проверяя. — Чёрт, и правда. Я не… я всё время здесь сидел. Это не странно — убеждает Юнги самого себя, потирая предплечье. Это всё ерунда. Может, Тэхён просто в последнее время не мыл ноги как следует. Логично же. Существует совершенно адекватное объяснение, и надо держать себя в руках. — Странно, — тянет он. Тэхён согласно хмыкает. — Ну, я рад, что шлёпки подошли. Они твои теперь. Только книг я никаких не принёс. Прости. — Да всё окей, — Тэхён наклоняется, чтобы оторвать этикетки, и выпрямляется уже с широкой довольной улыбкой. — Спасибо за обувь, хён. — Ага, не за что. Он крутится в своих дешёвых сланцах, как может, слишком уж довольный, а Юнги — неправда, он поклясться готов! — расплывается в улыбке при виде этих пируэтов. Его слишком слабо тревожит тот факт, что Тэхёна он единственного считает нормальным во всей сложившейся ситуации. Нет, враньё. Юнги это не тревожит. Так уж сильно. — Юнги-хён. Хосок выглядит здоровым в этот раз — кожа у него тёмная и золотистая, а губы красные. Болезненно-красные, яркие. — Юнги-хён. Юнги, открыв рот, чтобы заговорить, зависает и пялится на кровь на его губах. Он ничего не говорит. Естественно, Юнги не говорит ничего. Прошло много лет, да и он уверен, что это воспоминание — ни что иное, как обычный сон, но всё же. — Юнги-хён, — зовёт Хосок снова, растягивая окровавленные губы в улыбке. — Мы же с тобой лучшие друзья, да? Юнги не может с уверенностью заявить, что это не реальное воспоминание, поэтому не рассказывает никому о нём вовсе. Тэхён читает не быстро, но зато постоянно. Это уравнивает силы. Они сидят по противоположным сторонам дивана: Тэхён читает, откинувшись на свои подушки, а Юнги на другом конце пьёт чай и слишком много думает. Нужно отвлечься. Он хочет поиграть на фортепиано, но есть… есть опасения. Им не нравится ничто счастливое, музыкальное. Что, если Юнги заиграет, и Тэхён не выдержит звук мелодии? Вдруг тогда подтвердится, что Тэхён не… не такой, как он? Следовательно, остаются два варианта: 1) смотреть в окно или 2) смотреть на читающего Тэхёна. И определённо лишь из-за затёкшей шеи Юнги выбирает второе. А не потому что у Тэхёна очень длинные ресницы, а ещё иногда он тормозит на непривычных именах, и ему приходится беззвучно их проговаривать. Он почти закончил первую книгу Эрагона. Юнги даже не помнит, что там происходит в конце. Кажется, они обнаруживают сопротивление. Убивают колдуна. Все счастливы, но один из главных героев присоединяется к плохим парням. И начинается вторая книга. Ему нравится Эрагон, правда. Просто Юнги, кажется, в какой-то момент начал ненавидеть всё. Стандартный набор: живи один, становись саркастичным чудаком. Он считал, что ему так вполне нормально, но теперь, когда рядом Тэхён со своей глупой искренней улыбкой и идеальным лицом, на которое стоило бы прекращать пялиться… — Эй, хён, — зовёт Тэхён внезапно, придвинувшись на диване поближе, чтобы находиться бок о бок. Плечи у них обоих одинаковые по ширине, хоть он и выше, но у Тэхёна на костях чуть больше мяса, чем у Юнги. — Кто такие эльфы? — Ч-что? — Вот, — он указывает на описание главной героини. — Она эльф, но я немного не понимаю. Этот автор что, придумал собственную расу? Или он базировался на эльфах, которые были в Гарри Поттере? — Нет, — отвечает Юнги. Он наклоняется вперёд, ставит стакан с чаем на стол, прежде чем сотворит что-то глупое (например, посмотрит на лицо Тэхёна и выплюнет этот чай на себя. Он раньше никогда такого не делал, но в своих способностях не сомневается.) — Они… я не уверен, как объяснить. Эльфы здесь — не придуманная лично автором раса. И они отличаются от тех, что в Гарри Поттере. Ты не слышал раньше про эльфов? — Не-а, — Тэхён поудобнее устраивает ноги на диване. Они прижимаются друг к другу бёдрами. Абсолютно нормальные прикосновения, это Юнги просто странный. — Они как феи? — Не совсем, — чёрт, он никогда в жизни не задумывался, как можно объяснить, что такое эльфы. — Они… это такая старая-старая раса людей, живущих в лесу, и… очень магических, наверное. Но не как феи. Ещё у них обычно остороконечные уши. Я не знаю, как их описать, извини. — Да всё окей, — Тэхён часто так стал говорить, когда выучил слово. Юнги это немного бесит. Тэхён просто спускает всё на тормозах, даже если ему что-то не нравится. Например, говорит, мол, всё окей, и когда рад, и когда грустит. — Я могу попытаться получше объяснять, — предлагает Юнги, мысленно желая заехать самому себе по шее. Просто отрастить третью руку — типа сокджиновой — чтобы отвешивать себе подзатыльники. А то сначала Чимин, теперь Тэхён. Однако тот радостно сияет, что намного лучше Пак Чимина. Юнги продолжает говорить. В сумерках разлито ощущение опасности, а Юнги дурак. — Эй, Тэхён, — спрашивает он, когда до хрипоты наразглагольствовался об эльфах, и пока Тэхён не понял всю разницу между ними в Эрагоне и в Гарри Поттере. — Что, хён? У Юнги к нему множество вопросов. На некоторые он никогда не получит ответов. — Когда ты был в лесу… ты кого-нибудь ещё видел? — ему становится нехорошо при одной мысли. Тэхён смотрит с осторожностью. Пластыри же. — Кого? — Какого-нибудь ребёнка, — Юнги продолжает, и блять, какую же он совершает огромную, сука, ошибку. — Лет… десяти примерно. — Нет в лесу детей, хён, — говорит Тэхён мягко, хотя ответом это не кажется. Скорее уж предупреждением. Будто Юнги пора прекратить. Ему действительно пора остановиться. — Тогда откуда ты знаешь моё имя? — спрашивает он, не сводя взгляда со своих рук. Тэхён не отвечает, но у него на лице то самое ужасно напряжённое выражение отчаяния и страха. Юнги вроде бы понимает. В лесу что-то есть.