Это случилось тихо

— Юнги? Это воспоминание, он точно уверен. Юнги здесь ребёнок, он наблюдает из окна, снаружи смеркается. Смотрит прямо на лес. Сквозь кухонное окно. Он тут маленький. Лет двенадцать. Или тринадцать. — Юнги, — мать хватает грубо за плечо. — Отправляйся в кровать, сын. — Мам, — начинает он медленно, — а что, если я тоже не должен был выбраться? — Значит, повезло, — бросает она небрежно. Юнги надеется, что мама права. А ещё у него никогда не получалось понять, когда она действительно переживает. — Теперь иди спать, тогда и я легче усну. — Что, если я так и не вышел? — всё равно допытывается Юнги, не двигаясь с места. — Что, если я на самом деле не выбрался оттуда? — Ну, как случилось, так случилось, — госпожа Мин явно желает закончить эту тему. — Ты живёшь с тем, что есть, Юнги. А я всё равно разницы нихрена не замечаю. Покой оказывается недолог. Влажность перетекает в душную всепоглощающую июньскую жару, и Юнги хочется просто сдохнуть. — Хён, — зовёт Тэхён. — Вставай. — А ты попробуй заставь. Юнги перекатывается на спину. Пол — единственное в доме место, где хоть немного попрохладнее. Он прижимает голые влажные руки к половицам. Как там было? Отношение площади поверхности к объёму, кажется. Этой же херне в школе учат? Ну про теплообмен. — Не вынуждай меня к тебе прикасаться, — Тэхён морщится. — Ты весь потный и противный. — Так уж устроен мир, — отзывается Юнги сухо. — Давай-ка сам. — Если ты не поднимешься, мне придётся самому готовить. — Вот и прекрасно. — Ну хён, — стонет Тэхён, опускаясь на пол рядом. Как же жарко. От тела Тэхёна исходит слишком много тепла. Фу, блин. — Я голодный. — Ну ебать, ты ж не ребёнок, — срывается Юнги. Внимательно осматривает лицо Тэхёна, которое до сих пор в режиме жалкого побитого щенка. — Вполне можешь умереть от голода тихо, как большой мальчик. — Не смешной ты, — бурчит тот. — Ну же. Хоть что-нибудь. Пожалуйста. Я целый день не ел. — Сейчас одиннадцать утра. — Я не ел целый день! — причитает Тэхён громко и противно, и в этот раз даже осмеливается Юнги тыкнуть. — Ну давай. Юнги свирепо смотрит на него — пытается, правда пытается — но внезапно становится слишком тяжело не замечать, как Тэхён выглядит. Свет этого позднего утра такой тёплый, и до сих пор в воздухе видны маленькие пылинки — они вихрятся вокруг Тэхёна, когда тот двигается. А ещё у него идеальная бронзовая кожа, все порезы практически затянулись, и эти длиннющие ресницы на больших глазах… — Ладно, — смягчается Юнги, перекатываясь на бок, и затем медленно встаёт, отчего всё покрытое потом тело протестует. — Приготовлю я тебе эту долбаную еду. Парень сияет. А вину за румянец на своём лице Юнги спихивает на жаркую летнюю погоду. До того, как пропал Хосок, Юнги хотел уехать в Сеул — была у него такая вот бесформенная надежда. Каждый ребёнок мечтает посетить разные места, повидать что-нибудь новое. В детстве так легко говорить «когда я вырасту». Иногда Юнги верит, что именно желание много где побывать и завело его в лес. Он только не уверен, это оттуда оно не вернулось вместе с ним, или исчезло уже после. Тэхён вроде бы осознаёт, что в запасах еды у них нет огромного выбора, поэтому никогда не жалуется, когда ему готовят гречневую лапшу с куриным бульонным кубиком. Каждый раз. У Юнги закончилось всё, не считая лапши и этих идиотских кубиков, купленных тогда в городе. — Спасибо, хён, — благодарит Тэхён, как и после каждого, мать его, приёма пищи, да ещё обычно с тем самым искренним душераздирающим выражением лица. Но в этот раз всё не так: он смотрит на пустую тарелку, стуча металлическими палочками по её краю. — Когда я был младше, то обсасывал куриные косточки, чтобы можно было съесть хрящики от них. Впервые Тэхён заговорил о своих прежних воспоминаниях — впервые после слов «я нихрена не помню» он сказал что-то. — Правда? Юнги вообще не верит, что произносит сейчас что-либо, какого хрена он вообще творит… — Ага, — Тэхён перебивает его мысли с тёплой улыбкой. Такой улыбкой, которая появляется, когда вспоминаешь о чём-то печальном, но дорогом сердцу. Он хмурится немного, будто разочарован собой. — Это было так глупо, мы с… Юнги уже потерял счёт тому, сколько раз подобное происходило. Вот Тэхён открывает рот, готовый говорить, а потом внезапно хмурится и теряет ход мыслей. Пауза. Напряжение. Освобождение. — Вспомнить не можешь? — предполагает он, на что Тэхён кивает с отсутствующим выражением лица. Глаза у него того самого неизменно мучительного цвета летнего дневного неба, когда оно настолько лазурное и насыщенное, что даже больно смотреть. Юнги смотрит в эти глаза и догадывается, почему луна днём исчезает. — Всё… всё в порядке. Не переживай. — Извини, — бормочет Тэхён тихо. Юнги хотелось бы сейчас сказать какую-нибудь тупую чушь из разряда «всё нормально» или «это не важно», только вот важно, блять. Важно, как ни бесит признавать. Ведь Тэхён сейчас — просто строка информации, а не пропавший во время войны солдат. Он не Тэхён — не должен быть — но для Юнги является именно им. Как тупо. За последние несколько дней на изнуряющей жаре тот осознаёт, что вляпался и привязался. Привязался к чему-то, что вышло из грёбаного леса, что не может ничего рассказать, что знает откуда-то его имя, плачет над смертью вымышленных персонажей и изо всех сил старается выучить новые для себя слова, которые Юнги вечно использует. — Давай тарелку, — говорит он вместо всего этого, вставая. — Я помою. — Могу помочь, — отзывается тихо Тэхён, но лицо у него такое, будто он ещё не полностью очнулся. Юнги даже не утруждает себя это комментировать вслух. Надо уходить из дома. Нужно увести Тэхёна отсюда — подальше от леса. Воздух тяжёлый и горячий, ветра совершенно нет, а луговая трава желтеет, сгорая на солнце, и чахнет. Они здесь просто-напросто изжарятся, буквально и фигурально. Юнги растирает на кончиках пальцев моющее средство, чтобы отмыть оставшееся на тарелке масло. Так лучше, чем пользоваться губкой, которая через несколько недель совсем обтреплется, да и экономия получается. Он размышляет, оттирая масло. К Сокджину идти не вариант, как и в этот идиотский храм, и уж точно не в библиотеку. Впервые в жизни Юнги оказывается совершенно один. Только он, лес и Тэхён. Есть только одно место, которое ему очень нравится. Коровы. — Юнги-хён. Кто-то зовёт его. Кто-то зовёт, а Юнги бежит. Ноги горят, колет в сердце, не способном настолько быстро биться, но вокруг ничего — только темнота, холод и пепел. — Юнги-хён. — Хосок! — кричит Юнги. — Хосок, ты где? Не складываются вместе эти кусочки картинки. Юнги здесь не должен кричать. Воспоминание неправильное. Он продолжает звать: — Хосок! Хосоки, ты где? Я тебя не вижу! — Юнги-хён, — другой голос не кричит. И не принадлежит Хосоку. Он звучит старше, глубже, холоднее — неправильный голос. — Где ты, Юнги-хён? — Хосок! — Ты не можешь уйти. Мы вместе, верно же? Лучшие друзья. Ты обещал. Ты обещал мне, помнишь? Температура не столь высокая — скорее, стоит гнетущая духота. Солнце не так уж безжалостно палит, только вот воздух заряжен жаром и влагой, а влажность — настоящий ужас вкупе с этой температурой, даже здесь, высоко в горах. Тэхён не прекращает лыбиться с того момента, как Юнги сообщил, что они пойдут гулять, и это всё творит с последним какие-то ужасные вещи: например, полностью лишает способности сопротивляться, делает слишком уступчивым. Как глупо. Идиотизм. Юнги отказывается об этом задумываться. Он смотрит на небо, пытаясь не замечать, что оно точно такого же оттенка, как глаза Тэхёна. Мучительно яркое, что аж хочется плакать. Безгранично голубое. Юнги знает, что гулять тут им вдвоём рисковано, но машины Сокджина около дома не видно, а тот никогда не ездит в город в одиночку — из-за каких-то суеверий по поводу того, что все сиденья обязательно должны быть заняты. Мама Юнги тоже в это верила и всегда заставляла задние места пакетами. Так что если Сокджина нет и уехал он без Юнги — значит, взял с собой госпожу Ким. Логика есть, и довольно обоснованная. А если нет… что ж, тогда придётся всё как-то разгребать. Тэхён носится, радостный, его слишком большие сланцы шлёпают по земле при каждом шаге, а Юнги и не осознаёт, что улыбается, пока Тэхён не оглядывается через плечо и не улыбается ему в ответ с широко распахнутыми и сияющими глазами. Блять. Юнги никогда не общался с фермером, который живёт ниже по горе, но он предполагает, что тот выводит коров пастись рано утром и оставляет их на лугу щипать травку на целый день. И действительно, после получаса ходьбы коровы обнаруживаются на месте — с набитыми животами они сбились в кучки во всех теньках, которые им удалось отыскать. Такие рыжие и коричневые пятна на зеленоватой траве. Тэхён совсем выдохся от лёгкой прогулки. Юнги не обращает на это внимания. — Они лежат! — смеётся Тэхён, тяжело дыша. — Вот глупые. Животные поворачивают головы на звук открывающихся ворот, и те, которые стояли, потихоньку подходят ближе, тяжело переваливаясь с одного большого бока на другой. Юнги-то ни черта с собой не принёс, они наверняка это понимают, а вот Тэхён радостно несётся к ним. Естественно, коровы шугаются в стороны, но так внезапно, что парень падает, а Юнги хохочет. — Хён! — хнычет Тэхён. — Хватит надо мной смеяться! — Да идиот ты, — заявляет Юнги. — Взял и напугал их! Одна из коров тычется ему носом в ладонь, лижет, пока не осознаёт, что там пусто. От неё пахнет чуть-чуть дерьмом и землёй, хотя Юнги не против. Как их там ещё называют? Бурёнки? Хотя пофиг. Он чешет животное по переносице, когда Тэхён возвращается обратно — пот с него льёт ручьём, и он до сих пор тяжело дышит. Так потеет, что аж смахивает капли с ресниц. Юнги думал, что сам от такого страдает сильно, но у него всё ещё не так плохо. Тэхён тянется к корове, однако она отдёргивается, и он тут же расстроенно тушуется: — Я им не нравлюсь, — говорит грустно. У Юнги — блятьблятьблять — сердце за него болит. — Может, лучше присядь? — предлагает он. — Дай им себя обнюхать. Ты же незнакомый. — Им должно быть всё равно, — бормочет себе под нос Тэхён, хотя всё же садится, предварительно убедившись, что не плюхнется задницей в коровью лепёшку. Он скрещивает ноги, тоскливо смотрит на окруживших Юнги коров. Юнги же протискивается сквозь них, чтобы сесть рядом с Тэхёном, и надеется, что животные пойдут за ним. Они идут (слава Богу, они действительно идут, он понятия не имеет, как там коровы работают) и начинают обнюхивать его волосы, а потом переключаются на тэхёновы, и Юнги поклясться готов, что прямо видит, как тот светится от счастья. — Они нюхают меня, — шепчет этот взрослый мужчина, который сейчас полон восторга из-за того, что его волосы обнюхивает и лижет крупный рогатый скот. Как только одна из коров привыкает к Тэхёну, он встаёт, и она шагает за ним. Юнги же остаётся на своём месте наблюдать. Ему вообще нравится так сидеть и смотреть на счастье других, всегда нравилось, но почему-то сейчас внутри оседает тяжесть. А всё потому что Тэхён — если за ним понаблюдать — он такой человек, который умеет радоваться сам по себе. Эти вот глупые, сентиментальные мысли крутятся в голове, и, наверное, Юнги и есть глупый и сентиментальный, потому что его больно жалит осознание того, что Ким Тэхён был один достаточно долго, чтобы научиться развлекаться в одиночку. А не должно. Не должно так задевать — Юнги ведь сам долгое время был в одиночестве и тоже умеет проводить время сам с собой, но тут ему не всё равно, ведь речь-то про Тэхёна. Юнги привязался. Это пугает. Пиздец как пугает, потому что он теперь не представляет, что будет делать, если потеряет Тэхёна. — Хён! — зовёт тот, подбегая ближе и опасно покачиваясь, после чего, совершенно вымотанный, валится рядом на землю. — Хён, тут так весело. Юнги сглатывает сухость в горле, где будто застрял холодный камень с острыми краями. — Правда? — Спасибо, хён. Это всего-навсего «спасибо», но у Тэхёна есть какая-то дебильная способность вкладывать в свои слова больше веса, смотреть в лицо Юнги так глубоко и до боли искренне. — Да не за что, — отзывается тот, отводя взгляд. Боже, как же жарит солнце. Лицо просто горит. Тэхён хихикает, а потом вдруг хватает его за локоть и дёргает вниз, к себе на грудь… ох чёрт. Тэхён его обнимает. Всё хорошо… ничего такого. Это нормально. Угол неудобный, у Юнги криво повёрнуты ноги, и вообще слишком, блять, жарко для таких вот выходок, но он не двигается. У Тэхёна длинные руки, а в волосах ощущается его тёплое (обжигающее) дыхание, потому что парень до сих пор тихонько хихикает. — Я серьёзно, — говорит Тэхён, сжимая объятия чуть крепче. — Спасибо тебе, Юнги-хён. Оставляя не произнесённым маленькое «за всё» в конце, которое Юнги так не нравится. А ещё ему не по душе это дурное предчувствие, или что у Тэхёна руки слишком тёплые и слишком сильные, или что солнце светит прямо в лицо несмотря на несколько облачков, кружащих над ними по небу. Он вздыхает, надеясь, что Тэхёну хватит такого намёка его отпустить. Очень долгое время Юнги обнимал только Чимин, который с ним примерно одного роста, поэтому он не привык чувствовать себя карликом — пусть даже Тэхён выше едва ли на голову. На полголовы. Может, даже ещё меньше. — Пожалуйста. Тэхён отпускает, и Юнги валится уже на землю. Небо широкое, голубое и запятнано облаками и тучками, прикрывающими солнце. Хорошее быстро заканчивается. Юнги ждёт, когда же это всё подойдёт к концу, параллельно ненавидя себя за эти мысли. — У тебя лицо совсем красное, — дразнится Тэхён, и когда Юнги переворачивается, чтобы недовольно на него зыркнуть, ему в глаза бьёт выкрученное на максимум сияние Ким Тэхёна, причём с близкой дистанции. По-любому это фатально. С заряда такой силы он наверняка радиацией облучился. — А ты весь потный, — огрызается Юнги. — Отвали. Тэхён лишь снова хихикает — так глупо и по-детски, и этот звук резонирует у него в груди, потому что голос его такой низкий и глубокий, а зубы идеальные, ровные и белые, как у какой-нибудь грёбаной модели с плаката рекламы стоматологии. И губы тоже идеальные, Юнги никогда ещё не видел такой улыбки, и глаза ярко-голубые… — У тебя очень тёмные глаза, хён, — говорит Тэхён абсолютно спокойно, будто произнести такое легче всего на свете, и лица у них сейчас находятся не на расстоянии дюйма, и они не пялятся друг другу в глаза, как в каком-нибудь тупом ромкоме. — Почти чёрные. А у тебя очень голубые. Эти слова так и норовят сорваться с языка, но Юнги их не произносит. Он доверяет своей интуиции и знаком с чувством, которое сидит глубоко внутри и подсказывает, что не следует такое озвучивать. — Да неужели, — вместо этого он ехидничает. Тэхён смеётся так громко, что Юнги даже ощущает на своём лице его дыхание. Об этом у его интуиции тоже есть определённое мнение. Что-то о полностью парализованном теле и о том, что он придаёт происходящему слишком много значения. Юнги её игнорирует. В этом он хорош. Может, даже слишком хорош. — Юнги-хён. Здесь у него нет определённого возраста. Юнги даже иногда кажется, что этот момент он сам сочинил — просто сцена в голове. Он лежит на кровати, пялится в потолок, расчерченный полосами света от восходящего солнца — ну, как они бы туда ложились, если бы он когда-либо оставлял шторы открытыми. Домовых фей нет, лишь чистый пустой воздух. — Юнги-хён. Голос принадлежит Хосоку, хоть Юнги и не помнит, как тот звучит. Голос Хосока, однако взрослее, глубже и резче, будто этот звук переплавляется в грубый царапающий звук трещащих вечером цикад. Будто он почти здесь не находится. — Почему ты оставил нас, Юнги-хён? Ничего не происходит, только какая-то сила давит прямо на солнечное сплетение, формой и размером точно с ладонь — жмёт на рёбра, пока лёгкие не сдаются. — Ты говорил навсегда! Благодаря невероятной удаче они возвращаются домой раньше, чем Сокджин. Несмотря на подъём в гору Тэхён по мере приближения становится всё энергичнее и энергичнее. Не то чтобы Юнги обращает на это внимание. Или обдумает. — Ты противный, — замечает он, когда они скидывают обувь у порога. — Пойду наберу ванну. — Я и сам могу, — дуется Тэхён, хотя за Юнги всё равно следует. Тот набирает воду — прохладнее, чем обычно — добавляет соль и демонстративно игнорирует стягивающего футболку Тэхёна, не смотрит, везде ли у него такая идеальная бронзовая кожа. Потому что это было бы странно. И по-гейски. А Юнги не так относится к Тэхёну. Определённо не так. — Не спеши тут, — говорит он, тут же выскакивает из ванной и прикрывает дверь, прежде чем сдастся, обернётся в поисках какого-нибудь подтверждения и тогда точно опустит взгляд вниз. Ну серьёзно, что за идиотизм, это же просто футболка. Юнги прикрывает дверь и на секунду опирается на неё спиной. Странное поведение. Просто жара плавит все мозги, он не… не влюбился, и вообще не знает, каково это, а всего лишь оказался немножко Тэхёном очарован. Это всё жара виновата, а Юнги в порядке, и Тэхён — один из Них, который выбрался из леса, и всё это настоящий пиздец. Он сражается с плитой, пока она не зажигается. Не думает об этом. Ни о чём, по правде-то говоря, не думает, за исключением негромких всплесков воды из ванной и шипения газа. Он слышит приближающегося Сокджина. Только слышит слишком поздно. Юнги несётся в ванную и распахивает дверь, наплевав на вскрик Тэхёна и то, как парень прикрывает грудь. Судя по пене в волосах, он как раз мыл голову. — Тэхён, — шипит Юнги. — Там… мой хён сейчас придёт. Вот прямо в любую секунду. Так что ты… тебе нельзя ни звука издавать, окей? Кровь от лица Тэхёна отливает поразительно быстро. — Хорошо. М-мне выйти отсюда? — Не знаю, — признаётся честно Юнги, у которого всё лицо болит от попыток удержать взгляд на лице напротив. — Наверное, здесь оставайся. В ванной. Не знаю, будет так лучше или нет. — Хорошо, — соглашается Тэхён, стирая со лба пену от шампуня. — Ладно. Буду сидеть и не двигаться. Юнги торопливо кивает, потому что слышит, как Сокджин подходит к дому. Тэхён кивает в ответ со странной решимостью, и он захлопывает дверь, пока не сотворил ничего тупого — например, продолжил говорить или принялся вытирать оставшуюся на лбу пену, которая потом, наверное, ещё в глаз попадёт. А Сокджин вот-вот ступит на порог. — Юнги! — раздаётся крик, и, судя по громкому звуку, Сокджин пинает дверь. — Открывай, чувак. — Ага, иду. Блять. Как он вообще ведёт себя обычно с Сокджином? Ладно, плевать. Юнги уже несколько недель кряду странную дичь творит. Это всё мелочи, и вообще не стоит о них беспокоиться. Он открывает дверь, за которой обнаруживается Сокджин с коробкой в руках. — А ты не торопился. И какой хернёй тут страдал? — Никакой, — он только спустя секунду осознаёт, что ответил безо всякого оскорбления. Вот это уж точно нетипичное для него поведение. — Собираешься и дальше торчать здесь как дебил, хён? Тот с усмешкой скидывает обувь и ступает внутрь. Блять. Шлёпки Тэхёна до сих пор не убраны. Сокджин мог их заметить. Ладно, пофиг — мысленно успокаивает Юнги себя. Просто игнорируй. — Ты в город ездил? — интересуется он, усаживаясь на скамейку, в то время как Сокджин принимается распаковывать всё, что принёс. — Ага, с мамой, — Больше гречневой лапши. Контейнер с кимчи. Тофу. — Ты-то отсюда неделями не вылезал, так что я и тебе всякой херни принёс. — Ну, спасибо, наверное, — Юнги наблюдает за растущей горой еды. — Это твоё кимчи? — Ага, — Сокджин подталкивает к нему ёмкость. — Мариновалось некоторое время. Попробуй. — Откажусь пока, — отвечает тот, забираясь на сиденье с ногами. В ванной тихо. Ладно, всё хорошо. — Как мама? — Нормально, — сосед оставляет пустую коробку у двери. — Не выносит жару. Всё как обычно. Юнги пялится на скамью. Сокджин перестал двигать продукты — теперь стоит, оперевшись руками на лавочку, а Юнги смотрит на его ладони вместо лица, потому что, чёрт подери, этот человек слишком умный, чтобы ему можно было врать. Всегда умным был. — Ты в порядке, Юнги? — Да, хён, в порядке, — отвечает он хрипло, хотя поднять взгляд не решается. — Просто… думаю. — Чимин говорил, ты приходил в храм. — Никакой здесь частной жизни, ты посмотри, — пытается Юнги отшутиться, косится на лицо Сокджина и… упс. Да ну нахуй. Не собирается он шутить с этим суровым проницательным взглядом, которым его сейчас пронизывают. — Ну да. А что, собираешься дуться и спрашивать, почему я не зашёл к тебе? — Нет, — фыркает Сокджин. — Но мне любопытно. — Любопытство кошку сгубило, — напоминает ему Юнги, — поэтому надо расставлять приоритеты. Сам же знаешь, хён. — Да, знаю, — Сокджин складывает руки на груди. Опирается бедром на край лавочки. — Чимин рассказывал, о чём вы, ребята, говорили. — Да, я повёл себя, как мудак, не напоминай, — Юнги зыркает вполсилы в его сторону, но этот человек не из тех, кому есть дело до того, что там Юнги хочет сказать. Сокджин ни с кем не сюсюкается — никогда таким не был. Да, если ты отдерёшь пластырь от руки, то с волосками, но ранку придётся залечивать. Он именно такой вот подонок. — Чонгуку не плевать, — использовать имена здесь опасно, ведь Тэхён может подслушивать. Наверняка он и слушает, как минимум чтобы понять, когда всё закончится. — Он беспокоится, потому что ты ничего не предпринимаешь. — Да оставьте вы этот прах в покое, — Юнги тянется к контейнеру с кимчи и изучает его ярко-оранжевый цвет. Ох уж этот Сокджин со старушечьими повадками. — Он тут уже какой год стоит. Чего сейчас-то началось? Это Тэхён. Юнги чертовски хорошо знает, что всё из-за Тэхёна. — Азбука Морзе — это по-настоящему жутко, — говорит Сокджин после паузы. — Ты чертовски хорошо знаешь, кто из нас раньше… — Не надо, — перебивает его Юнги. — Не говори о нём. — Уже больше десяти лет прошло, Юнги, — Сокджин прав. Юнги прекрасно знает, что тот прав, и это хреново. А хреново, потому что все видят: происходит нечто ненормальное. — Хоть оно отправляет тебе сообщения, как раньше делал Хосок, ты прекрасно, блять, знаешь, что это не Хосок. Из ванной слышится всплеск. Юнги перестаёт дышать. — У тебя ванна сломалась? — нарушает Сокджин тишину. Юнги пожимает плечами: — Слив забился, — говорит. — Я просто жду, пока всё стечёт. Может, сама себя починит. Блять. Какого хера Тэхён там творит? Он же сказал, что с места не двинется! Это из-за того, что Сокджин назвал имя Хосока? — Могу глянуть, если хочешь, — предлагает сосед вежливо и дружелюбно, как и всегда, чёрт бы его подрал. Юнги просто ненавидит этого ублюдка. — Если кто её и починит, то это буду я, — отрезает он решительно, потому что именно демонстрация своей самостоятельности эффективнее всего способна заставить Сокджина побыстрее отсюда убраться. И он даже не соврал. — Оставь это дело мне, хён. Но за предложение спасибо. — Не благодари меня, — Сокджин показушно вздрагивает. — А то мурашки по коже от ужаса. — Пошёл ты. Просто забей. Всё там наладится. — Ага, а если нет, то тебе придётся возиться со сливным баком. — Нахуй эту срань, — Юнги берёт в руки контейнер с кимчи просто чтобы чем-то их занять. — У меня есть свои пределы. — Ну ладно, — Сокджин заканчивает с этой темой и снова становится серьёзным. Твою мать. — Чонгук за тебя волнуется. — Правда, что ли? — ужасная идея. Пиздец он сейчас накосячит. — Это о тебе Чонгук волнуется. С каких пор ты куришь? Ты знаешь, как он подскочил, когда я рассказал ему? Сокджин усмехается, потом отворачивается, чтобы выключить газ. Юнги оставил чайник завариваться. Чёрт. Ну да ладно. — Не лезь не в свои дела. — Тогда почему ты пытаешься влезть в мои? — Потому что происходит не нормальное, Юнги! — шипит Сокджин. — Я понимаю, да, лес всегда активничал, а ты всегда был достаточно собран, чтобы всё оставалось в порядке… но вот это уже выходит за рамки! — Да никогда ничего в порядке не было! — протестует Юнги. — Даже до Хосока. Ещё один всплеск из ванной. Он его игнорирует, надеясь, что Сокджин поступит так же. — Что на тебя нашло? — спрашивает тот холодно. — Чонгук переживает, Юнги. — А на тебя что нашло? — возвращает он столь же враждебно. — Никто из вас ничего мне не рассказывает. Почему я не могу узнать, из-за чего ты куришь? Почему это вообще такая важная информация? Даже Намджун меня пугает… — Когда ты видел Намджуна? — внезапно Сокджин удивлённо распахивает глаза. — Когда, Юнги? — Да хер я помню, хён, — отвечает Юнги, но теперь, когда спор не продолжается, то начинает нервничать. Сокджин кажется и вправду обеспокоенным. — Несколько недель назад. — Не разговаривай с Намджуном, — требует тот серьёзно. — И вообще держись от него подальше. — Мне теперь с собственными друзьями нельзя общаться? — Сокджин сейчас его пугает. Вот на полном серьёзе пугает. — Что с тобой не так? — Да… чёрт. Просто не ходи в библиотеку. — Намджун мой, блять, друг! — срывается Юнги. — Дай хоть одну ёбаную причину, почему я не могу поговорить с ним, хён. Расскажи хоть что-то! Тот дрожащими пальцами вытаскивает пачку сигарет. Юнги ничего не говорит, только смотрит как можно злее. Сокджин ненормальный какой-то. Он обычно не ведёт себя так. Этот поганец всегда очень собранный, и никогда не выглядит настолько встревоженным — даже когда в шутку изображает испуг. — Хён, — начинает Юнги, пытаясь успокоить свой голос. Сокджин поджигает сигарету неуклюже и не расслабляется, пока не выпускает клуб дыма. Кто бы мог подумать, что он такой заядлый курильщик. — Хён, что происходит? — Я не знаю, — признаётся тот. — Но что-то не так. Юнги. Избавься от этого долбаного праха, хорошо? И поговори с Чонгуком, если захочешь с кем-то поговорить. А с Намджуном что не так? Разве… ведь именно он рассказал Юнги про Тэхёна. И даже бросил в конце «будь осторожен, хён». Но зато хотя бы подтверждается тот странный дискомфорт, который Юнги ощущает в его присутствии. Сокджин хмурится, его идиотские ровные брови прямо нависают над глазами. Может быть, происходит что-то более масштабное. — Хён, это не из-за праха, — произносит Юнги медленно, потому что Сокджин его напугал, и теперь не получается прекратить думать про Тэхёна. — Это… В ванной что-то гремит. Сокджин вздёргивается — сначала на Юнги, а потом на закрытую дверь: — У тебя что, призрак завёлся? — спрашивает он, не двигаясь. — Юнги. — Не обращай внимания, — говорит тот. Если уж до такого дошло, то рассчитывать он может только на собственную упёртость и замкнутость. — Не твоё дело. Ах да. А ещё на мелочность. — Ну ты и педик, — вздыхает Сокджин. — Объяснишь, что за странные звуки раздаются у тебя в доме, или мне прислать Чимина? — Что ты куришь? — отвечает вопросом на вопрос Юнги. — Скажи мне, и тогда я расскажу тебе. — Ну что ж, полагаю, придётся подключать Чимина. Этого ты хочешь? Нет. Чимин дом с ног на голову перевернёт, если решит, что Юнги что-то прячет. Да он и самого Юнги, наверное, выпотрошит, и неважно, хён тот ему или нет. А Чонгук будет стоять где-нибудь в уголке, беспокоиться, но всё равно не вмешается. — Ну давай, сделай это, — вздыхает Юнги, мысленно молясь, чтобы угрозы Сокджина оказались пустышками. Может, тогда его удастся убедить, что никаких причин воплощать их в жизнь нет. — Хорошо, хён. Давай. Мне плевать. — Что ты скрываешь? — спрашивает тот с угрозой, отчего охота съёжиться, правда, потому что хоть этот человек и говнюк, но обычно не такой. — Юнги. О чём ты нам не рассказываешь? — Ох, так теперь «нам» появилось, да? — Сокджин наклоняется вперёд, сверля его взглядом. Юнги улавливает запах сигаретного дыма. Это не табак, это что-то травяное, какого хера? — Что ты от меня скрываешь, хён? — Юнги, я тебе как друг говорю, — да он реально готов пойти на всё, даже опускает «Юнги-я», будто это сущая мелочь, а ещё произносит последнее «ги» в его имени чётче, как мать раньше делала то ли из-за лени, или же из привязанности, но Сокджин — Юнги прекрасно это знает — использует этот способ, дабы звучать убедительнее, — есть вещи, о которых тебе, возможно, знать не стоит. — Если ты собираешься мне угрожать, — начинает Юнги тихо, — тогда пожалуйста, убирайся из моего дома. Шалфей. Сокджин курит грёбаные сигареты с шалфеем. Юнги бы даже этого не заметил, если бы тот не сопел так негодующе и раздражённо. — Я вернусь с Чимином, — звучит предупреждение. — Ещё увидишь, Мин Юнги. Юнги ничего не говорит — только с яростью смотрит на Сокджина, пока тот не уходит. — Мудак! — кричит, как только дверь закрывается. Доведённый до белого каления Сокджин топает прочь от дома. Блять. Теперь Юнги точно пиздец. Здесь в лесу мальчик. Юнги смотрит на него. Это должен быть Хосок. Почему он не Хосок? Какого чёрта это Юнги? Он направляется в ванную, только когда убедился, что Сокджин пошёл обратно к себе домой. — Тэхён? — Юнги взвинчен, да, но не настолько мудак, чтобы распахивать дверь сразу. — Открывай. Тэхён открывает. Он мертвенно бледный, да ещё и губы кровоточат — внутренняя сторона рта тёмная и красная. Юнги где-то раньше такое видел, только вот где? — Он ушёл? — шёпотом спрашивает Тэхён. Он говорит, и кровь размазывается по зубам. Пиздец жуть. Юнги отводит взгляд, когда Тэхён её слизывает. — Юнги-хён. — Да, ушёл, — отступает от двери, чтобы парень мог нормально выйти из ванной, всё ещё замотанный в одно только старое полотенце. А на волосах до сих пор следы пены. — Мы повздорили немного. Извини. Тэхён кивает без слов. У него то самое выражение на лице — которое появляется во время азбуки Морзе. Или после вопроса «откуда ты знаешь моё имя». — Хён, — зовёт он практически неслышно, затаив дыхание, будто поверить не может в то, что реально это произносит. — Почему вы всё время повторяли то имя? — Какое имя? — Юнги и так знает, какое. — Да… не парься, ладно? Можешь возвращаться в ванную и заканчивать купаться. Я поставлю чайник. Тэхён не двигается, только внимательно изучает его лицо этими ужасно (прекрасно) синими глазами, а потом снова закусывает губу и кивает: — Ладно. Хорошо. Да. — Ты в порядке, Тэхён? — Юнги тянется к его запястью. Тэхён не отвечает, что само по себе ответ достаточный. Тэхён всегда отвечает. — Ну… я оставлю тебя, — заканчивает он, отступая. — Позови, когда нужно будет добавить кипятка, ладно? Тэхён молча кивает и возвращается в ванную. Закрывает за собой дверь. Юнги переживает за него, хотя признаваться не собирается — вместо этого включает снова чайник и думает, что ж за херь такую нёс Сокджин. Шалфеевые сигареты? Теперь, когда он об этом задумывается — там не только шалфей был, но и розмарин тоже. И базилик ещё, вроде как? Отвратное должно быть курево. Зачем собирать такую жесть, если только не хочешь очистить свои лёгкие от какой-нибудь тёмной энергии? Какого хера именно Сокджин такое курит? И что за хуйня, почему нельзя разговаривать с Намджуном? Как только прозвучало это имя, в атмосфере словно переключатель щёлкнул. Юнги хмурится. Даже Чонгук общается с Намджуном, а где Чонгук, там и Чимин. Если Чимин, значит и Сокджин… а если он, то и Юнги. Чайник закипает, потому что он слишком долго раздумывает, и несколько мелких брызг попадают на руку, обжигая кожу. Юнги ругается, раздражённо шипит и выключает конфорку. — Тэхён? Тебе ещё нужна новая вода? — Ага! — ответный крик приглушён дверью. — Можешь зайти! Тэхён там сидит, обхватив собственные колени, а Юнги жалеет, что у него нет какой-нибудь пены для ванн, потому что было бы не так страшно по случайности заметить его член. Вместо этого он смотрит на чайник. Ищет взглядом край ванны. Понятие гомосексуальности вообще было в пятидесятых? Юнги помнит, что Тэхён не любит купаться в горячей воде, и наливает всего лишь с ложку. — Ещё? — Нет, этого хватит, — отвечает тот. — Спасибо, хён. Юнги задерживаться здесь не планирует, но случайно бросает взгляд на грязную воду и хмурится. Вот по этому поводу есть вопрос. Что-то тут не так. Может, Тэхён настолько сильно запачкался от коров? — Не спеши, — говорит Юнги, выходя из комнаты. Как и обо всём остальном, об этом он не думает. В таком Юнги хорош. Старшую школу он помнит так же, как её помнят все: скучно, зато много старых и тупых шуток, которые в то время казались пиздец уморительными, даже если сейчас уже нет. А ещё были сомнительные поступки, которые он творил: например, прийти к Сокджину перед физкультурой со спортивной сумкой чуть ли не в слезах, потому что «хён, пожалуйста, не заставляй меня туда идти, я гей и они все это увидят». Сокджин подонок, но когда нужно, он хороший парень. О да. Он учился в одном классе с Юнги, хоть и старше, и ещё несмотря на тот факт, что Юнги был на один класс ниже, чем должен. Он никогда не задавался вопросом, почему так. Может, стоило бы. — Куда ты хочешь податься после учёбы? — спросил Сокджин однажды. Они сидели в школе, наверное, это было время обеда. Все учителя любили Сокджина за его вежливость, а ещё он умел тянуть за правильные верёвочки, что давало ему разрешение выходить на крышу. Юнги вообще предпочитал компьютерный класс, но там какие-то первогодки занимались хернёй — летсплеи вроде смотрели. — В университет? — Не-а, — ответил Юнги. Ему никогда не хотелось снова учиться. В возрасте помладше ещё была идея уехать в Сеул, но общественный транспорт он не терпит до мурашек, да и реальную ценность деньгам за пределами своего городка не знает. Здесь ему около двух часов пилить пешком, чтобы добраться до города, вокруг которого, по сути, ничего нет, и мысли о Сеуле вызывают какой-то приступ клаустрофобии и ужаса. — Я просто… останусь здесь. — И всё? — Хён, — Юнги вздохнул тогда с такой горечью и раздражением, как умеют все подростки, а он в этом, честно говоря, вообще был мастер, — вот серьёзно, для чего я там бы пригодился? — Это я должен тебя донимать, а не наоборот, — пошутил Сокджин, пнув его. Юнги кажется, что ещё хён вполне мог тяжело вздохнуть, но Сокджин не такой человек, который открыто показывает эмоции, не считая злости и наигранного испуга. Так что Юнги всегда приходил к выводу, что Сокджин не вздыхал, не расстраивался и не смотрел с таким сожалением, будто отчасти ожидал этот ответ и не знал, что с ним делать. — Ну, наверное, так оно и есть. — А ты? Уедешь обратно к своему папочке? — На самом деле, у меня нет особо выбора, — ответил Сокджин. Помолчал. Юнги подумывал спросить, что это означает, но любопытство никогда не было его сильной стороной. Он даже в то время никогда не стремился что-то выпытывать. Может, это и есть корень всех его проблем. Потому что, если оглянуться назад, то Сокджин, так-то, странную такую херню сказал. Перед тем, как добавил: — Ну, знаешь, капитализм и всё такое. — Никто не любит быть бедным, да? — друг пнул Юнги снова, как обычно. И всё было в порядке. Да, всё хорошо. Юнги не признаёт — и никогда не признает — но в подростковые годы, полные ангста, открытий и жалких самокопаний, он уже знал, что никогда не покинет это место. Потому что Чоны наверняка уехали обратно в Сеул, лишь бы оказаться подальше от мальчика, который завёл их сына в лес и вернулся один. Потому что в действительности Юнги чувствовал потребность наказать самого себя за то, что произошло. Прицепиться, пристать к лесу, как неприятный запах. Он никогда не говорил этого никому, даже матери. Особенно матери. Некоторое время всё спокойно, поэтому Юнги решает пойти спать к себе в комнату, оставив Тэхёна на диване. Лес никогда не проявлял внезапной активности — обычно несколько дней раскачивался, прежде чем достигал Ужасающего Пика, так что можно попробовать рискнуть. Это ошибка. Юнги хорошо умеет их совершать. Ночь такая жуткая, липкая; всё раздуто от влаги, а мир будто замер на месте — нет ни единого дуновения ветерка, даже здесь, на горе. Воздух плотный и распаренный, он забивает горло, когда Юнги пытается вдохнуть, когда мысленно повторяет: жил в Эльхариме человек желтоглазый. Сначала звук напоминает журчание бегущей воды — как будто около дома течёт речка. Юнги переворачивается на живот, вжимается лицом в подушку, вдыхает запах высушенного солнцем хлопка и твердит про себя: Меня он учил: — Слухи — это проказа. Не вода. Это миллионы и миллионы чего-то маленького и летающего мчатся мимо его дома. Шум множества крошечных порхающих крылышек. Насекомые — хороший знак — пытается убедить себя Юнги. Только вот это происходящее кажется чем-то ужасно зловещим. Он даже не может определить, в каком направлении они летят. Вдох, выдох. Ну подумаешь, не слышал ничего такого раньше. Фигня. И небо снова трещит, хрипит металлическим звуком — таким громким, что порхание прекращается, и Юнги остаётся слушать только этот шум. Небо будто рушится на мир, который действительно сотворён из металла. И всё это чёртово время ничего не двигается. Юнги повторяет про себя поэму, не позволяя себе думать ни о чём другом. Однозадачный мозг. Так лучше. Что-то ступает по крыльцу, как и всегда, невозмутимо вышагивает своим двумя ногами, приближается снаружи по веранде снаружи к комнате Юнги, а потом просто… останавливается. Просто останавливается. Юнги не знает, чего он ждёт, но оно не приходит. — Хватит пялиться на лес, — рявкает однажды мама. — Нет там ничего для тебя. Ага, — думает Юнги. Для него там ничего нет. — Юнги, — повторяет она, шлёпая его по голове. — Ты ищешь проблемы на свою голову, дитё. Тебе вредно слишком много думать. Посреди ночи поднимается ветер. Юнги ещё не спал — просто несколько часов лежал и ждал, когда то нечто у окна уйдёт. Бесполезные попытки уснуть он бросил. Ничего не слышно, но ощущается какое-то жужжание, дискомфорт, чувство чьего-то присутствия. Резкий и сухой летний ветер разошёлся, да настолько сильно, что лес под его напором стонет. Юнги ненавидит ветер. Всегда терпеть не мог. С первой ночи здесь Тэхён в другой комнате не шумит. Может, спит, но это не так уж важно. Юнги его совершенно не слышит, и его пугает то, насколько одиноко он себя из-за этого чувствует. Удар. Он задерживает дыхание, крепко зажмуривается. Что-то только что стукнуло в стену рядом с ним, сантиметрах в тридцати. Удар был несильным, больше похож шлепок — било чем-то мягким… будто… будто бы там стоял человек, и он стукнул по стене ладонью. Не больше. А потом стена трещит, словно её вдавливают, словно металлическое небо под собственным весом рушится. Юнги поклясться может, что дом стонет, а деревянные доски гнутся внутрь, внутрь, внутрь. Будто там снаружи что-то, желающее схватить Юнги, и эта блядская деревянная перегородка ему не помеха. Такого никогда прежде не случалось. Не получается достаточно быстро убедить себя, что «может, этого никогда снова и не произойдёт». Может, на этом всё и закончится. Двадцать пять странных лет Юнги провёл здесь, игнорируя лес, оставаясь в стороне, и… Он хочет бежать. Хотя это ещё не самая плохая часть. Плохо то, что бежать он хочет к Тэхёну. Он вжимается лицом в подушку сильнее, пока не становится невозможно дышать, и готов поклясться — блять, реально может поклясться — что по его руке мажет прикосновением. Три холодных пальца касаются локтя и просто… трогают. Он бежит. Бежит, а лес выглядит неправильным, будто повёрнут задом наперёд. Дует ветер, стволы деревьев ярко сияют в свете заходящего солнца золотым и белым. Он вдыхает, наполняя лёгкие пеплом. Пепел, пепел, пепел… Юнги убегает от чего-то — от жары, от пламени и жестокости — бежит со всех ног и понимает, что это на самом деле не он, что это не его сон, но не понимает как так вышло. Он несётся вперёд в огромных ботинках, такой долговязый, покидая столь многое. Бежит, пока вокруг не вырастают деревья, которые затягивают внутрь, оставляя запах пепла; температура падает, но он горит изнутри, а мир вокруг такой тихий и такой тёмный. Здесь нет ничего. Наверное, именно такое бывает ощущение, когда уплываешь в открытый космос. Просто пустота. Абсолютная. — Юнги-хён. Этот сон не принадлежит Юнги, и это не его воспоминание тоже. Он никогда не проживал раньше эти события, никакая их вариация не имела место в его жизни, ему не знаком этот вид, эти деревья. Это всё с Юнги не связано. Однако же… — Где ты, Юнги-хён? — Почему ты прячешься? — Где остальная часть тебя? Юнги как можно быстрее выбирается из кровати, спотыкаясь о собственные ноги, в процессе ещё чуть не срывает простынь, но кому вообще какое дело? Он резко распахивает дверь и громко захлопывает её за собой, однако ничего не слышит за шумом крови в ушах, за стуком своего бешено колотящегося сердца — оно настолько разогналось, что в груди болит. — Хён, — шепчет Тэхён. — Юнги-хён. — Я… я не могу так, — ветер продолжает выть настолько громко, что Юнги слышит шелест черепицы своей раскалённой крыши, а за этим абсолютно ничего. — Там что-то… оно тронуло меня. За всю его жизнь ничего подобного не случалось. Ни из-за пепла, ни когда Юнги вернулся из леса — ни разу. Только из-за Тэхёна. Он дрожит на месте, потому что теперь, вспомнив о пепле, он думает о прахе матери, и ещё о том, как никогда раньше не поднимался с кровати ночью. А ведь это та самая причина, почему мама умерла — видимо, какая-то неправильная это схема действий, и придерживаться её не стоит. — Хочешь посидеть здесь? — звучит низкий и тягучий голос Тэхёна в тёмной-тёмной комнате. Юнги не хочется думать о том, насколько сильно он фокусируется на этом звуке, но он думает. Чуть спотыкается, идёт всё ещё немного шатко, неуверенно, слишком отчётливо осознаёт, что каждый из Них сейчас знает, что происходит внутри — наверняка столпились вокруг дома и прислушиваются. Юнги падает на диван. Тэхён накидывает ему на колени одеяло. — Хочешь поговорить? — спрашивает негромко этим дурацким низким и тёплым голосом. — Хён? — Не сейчас, — Юнги устраивается поудобнее, в тело постепенно возвращаются ощущения. Он до сих пор трясётся противной тошнотворной дрожью. Летней. — Не в темноте. — Окей. Проходит секунда. Ветер воет. Тэхён нервно сопит. Сейчас не полнолуние, но комната неожиданно яркая. Юнги видит изгиб тэхёновой спины в полумраке, а от его волос свет отражается не так, как от кожи. Юнги даже может рассмотреть, где заканчиваются рукава белой футболки и продолжаются руки. Нельзя думать об объятиях Тэхёна. Юнги в принципе не должен думать о Тэхёне — нужно мысленно повторять поэму. Но чёрт побери. Сейчас реально было бы классно обняться. Естественно, Юнги не просит, а просто усаживается — расслабляется, заставляет себя сфокусироваться только на рифмованных строках, пока не уходит то странное чувство напряжения, не дающее покоя. Дома безопасно — говорит он себе. Ну просто среагировал чересчур остро. Быть не может, чтобы его на самом деле что-то коснулось — разве что жучок какой-нибудь. Почему он вообще выскочил из кровати? Боже, что с ним не так? — Ты в порядке, хён? — интересуется полусонный Тэхён. — Да, всё замечательно, Тэ. — Хочешь обнимашек? — теперь он звучит более проснувшимся. — Ну давай. Ты обожаешь обнимашки. — Ты меня обнял-то всего раз. — Это был переломный момент. Мы теперь совсем не такие, как прежде. — Ты обнял меня только сегодня. — Я прекрасно это знаю, — Тэхён теперь возится, а Юнги только и может за ним наблюдать. — Ну давай. Ты же хочешь. — Ни за что. Микробов ещё всяких от тебя подхвачу… — Но ведь Наруто с Саске обнимаются, — напоминает ему Тэхён. — Пожалуйста, не надо про этот странный гомоэротический подтекст, который в Наруто так и процветает. Тэхён тихонько хрипит, неловко кашляет. Юнги смотрит на него и усмехается. — Нельзя так говорить, — возмущается он. — Им же лет по двенадцать. — Никогда не рано засматриваться на мальчиков, — заявляет Юнги, и вдруг видит в темноте белки глаз Тэхёна, который сверлит его взглядом. — Что? — Ты реально шутишь о таком? Тэхён же из пятидесятых — внезапно осознаёт Юнги. Там «гей» — это, наверное, странное ругательство. Люди вообще обсуждали в то время такие темы? — А это так уж важно? Тэхёну нечего ответить. Юнги всё смотрит на него, а парень ерошит волосы у себя на затылке — одна из его нервных привычек. — Нет, — отвечает Тэхён в конце концов. — Не важно. — Превосходно, потому что Наруто с Саске — определённо самая лучшая пара там. — Нет! — возмущается Тэхён. — А как же Хината? — Ну, могут тогда втроём быть. — Слава Богу. Крыша сильно грохочет. Надо будет потом забраться туда и посмотреть, что удастся починить. Крыльцо громко, резко скрипит, и не получается определить, приближаются Они или уходят. Ни первое, ни второе. Это нечто подходит к окну кухни дабы настукивать ту самую долбаную морзянку, и Юнги не может дышать. Это всё из-за Сокджина, из-за его слов, а ещё из-за странного поведения Тэхёна во время прозвучавшего имени Хосока, и Юнги знает — ну знает же, блять — что существует лишь одно объяснение, почему творится вся эта чертовщина… — Можно мне всё-таки этих обнимашек? — шепчет он. Тэхён даже ничего не говорит, а просто наклоняется с уже вытянутыми наготове руками. Глупо очень, что Юнги, который по пальцам может пересчитать, сколько раз его обнимали, уже решил, что у Тэхёна это получается лучше всех. Он отворачивается от окна, утыкается лицом в чужое плечо и просто дышит — всего секунду. Тэхён пахнет пеплом и тем запахом, который всегда в воздухе после дождя, когда всё вокруг такое зелёное, хотя небо до сих пор серое. А ещё он пахнет дурацкой солью для ванн. Такая тупая комбинация, которая, по идее, должна отторгать, но Юнги не хочет об этом думать — только не когда всё внутри так и твердит об ощущении безопасности. Тэхён долго не разрывает объятия. Юнги тоже. Код Морзе прекращается, но ветер всё дует. — Юнги-хён. Край леса здесь, впереди, совсем рядом. Юнги одиннадцать. Хосок где-то среди деревьев. — Не возвращайся туда, — говорит Хосок, такой спокойный-спокойный, с бледной кожей, под которой около глаз вьются тёмно-коричневые вены, словно корни, ползущие вниз по щекам. На внутренней стороне губ у него кровь, а глаза такие голубые и льдистые. — Ты же знаешь, что не можешь вернуться туда. Юнги не отвечает. Почему он никогда не отвечает? Это же его воспоминания, разве нет? Он бежит к краю леса в отчаянии, плача — точно плачет — и в какой-то момент не чувствует ничего: через него словно проходит ударная волна, но она не задевает ни тело, ни кости, ни душу… а потом он теряет сознание. Но всё ещё смотрит на Хосока. — Ты знаешь, что должен остаться здесь, — произносит тот. — Это наше обещание, помнишь? Тук. Тук. Тук. Н-а-в-с-е-г-д-а. Юнги просыпается поздно — ненавидит так вставать, на самом-то деле. Солнце стоит высоко в небе. Должно быть, уже больше семи часов. Рассвет давно прошёл. Он в ужасной ситуации сейчас, но фокусируется на внешнем мире, прежде чем что-то делать. В отдалении поют птички — успокаивают своим чириканьем так, как ничто другое не умеет. И откуда-то со стороны долины уже слышно трещание цикад. Солнце яркое, его тонкие лучи света пробиваются сквозь щели между шторами. Один из лучей падает Тэхёну сбоку на лицо. Юнги лежит рядом с ним на диване, до сих пор опираясь на чужое плечо. Тэхён для этого лежбища слишком высокий, и голова у него свешивается с подушки — шея потом будет несколько дней побаливать. Это всё ерунда. Юнги поднимается, не потревожив Тэхёна, мысленно себя за это хвалит и идёт в ванную. Ванна жесть какая грязная — всё дно покрыто разводами грязи, которая ещё и в царапины на поверхности забилась. Надо будет потом почистить. Юнги открывает кран, откуда бежит ледяная вода. Он недовольно шипит, сразу же отдёргивая руку, сжимает её в кулак, пока она снова достаточно не согревается. Боже, какие же у него грязные на ощупь руки. Вроде бы выглядят чистыми, но кажется, будто под ногти забился толстый и противный слой земли. Юнги всегда ненавидел грязь на руках. Он плескает водой себе в лицо, продирая глаза ото сна. А потом застывает, вспомнив о предыдущей ночи. Его что-то коснулось. Он внимательно осматривает свой локоть, однако там ничего не видно, даже нет никаких следов укуса насекомого. — Идиотизм какой-то, — бурчит он себе под нос. Снова умывает лицо, после чего выключает воду. Голова раскалывается после практически бессонной ночи, а кости под кожей будто превратились в песок. Юнги вытирает лицо насухо и смотрит на себя в зеркало — вот по-любому сосуды в глазах полопались… — Что за херня? — восклицает он, едва не полетев на пол. У его отражения глаза льдистые, невозможно-голубые. — Что за херня? — повторяет. Он трёт глаза как можно сильнее, ведь это просто игра света, не может быть, что за хуета такая вообще творится, и когда смотрит снова… Когда он смотрит в зеркало снова, там всё в порядке. Нормальный карий цвет глаз. Совершенно ничего необычного. В комнате как раз просыпается Тэхён, тут же принимаясь ворчать о затёкшей шее.