Это случилось тихо

Жил в Эльхариме человек желтоглазый. Меня он учил: — Слухи — это проказа. Слухи — демоны тьмы, они губят умы. Ты не слушай тех демонов, детка, вот и будешь ты ночью спать крепко.

Кристофер Паолини, 2011, поэма из «Наследие» — четвёртой книги одноимённого цикла «Наследие», глава 48, перевод РОСМЭН.

Забавно, что ни в следующий день, ни в тот, что наступает после, Сокджин с Чимином так и не появляются, однако всё равно неспокойно, ведь Ким Сокджин — не человек пустых угроз. Юнги чувствует себя настоящим смертником, да ещё плюс Тэхёну ничего нельзя рассказать, потому что Юнги:       а) боится его напугать и того, что Тэхён может натворить;       б) просто не хочет, чтобы Тэхён боялся. А тот ест кимчи Сокджина — говорит, очень вкусно. У Юнги нет желания затевать спор по этому поводу. Тэхён заканчивает читать Брисингр, хоть и медленно. При виде того, как страниц с уже прочитанной стороны становится больше, чем с противоположной, в груди Юнги появляется какое-то непонятное чувство; что-то вроде фантомной боли. Хотел бы он и сам настолько же сильно чем-то увлечься. Читать эту серию он закончил почти в восемнадцать лет — это происходило словно в прошлой жизни. Он тогда полностью погрузился в вымышленный мир меча, магии и драмы. Сейчас же Юнги находит себе другое занятие: он пытается отыскать тот листок с шифром азбуки Морзе, который остался ещё со школьных времён. А он точно хорошо его сохранил — скорее всего, в какой-нибудь папке — потому что такую ерунду маленький Юнги не выбрасывал. Он сидит в своей комнате до тех пор, пока день не перетекает в сумерки, только вот ничего не находит. Здесь есть старые школьные доклады, несколько грамот по математике и музыке, другая бесполезная дребедень — а азбуки Морзе нет. Юнги вздыхает. Остаётся лишь один вариант. — Эй, Тэхён, — зовёт он неловко и ждёт, пока Тэхён поднимет взгляд от книги в чёрно-золотой обложке. — Что такое, хён? Ему до конца книги осталось около сотни страниц. Почти закончил. Тэхён слегка склоняет голову в немом вопросе, из-за чего на лоб спадают слишком отросшие волосы. У Юнги во рту пересохло. Почему — он не особо понимает. — Ты… ты же знаешь азбуку Морзе, да? Тэхён хмурится: — Ага, знаю. А что? Юнги снова вздыхает. Глупо, как же глупо. — Просто… у меня где-то был листок с этими всеми буквами и точками, но я его никак не могу найти. Ты не мог бы написать мне шифры? Тэхён хмурится ещё сильнее: — Ты уверен? — Конечно. Иначе и не просил бы. Юнги не привык чувствовать в присутствии Тэхёна такое напряжение. На секунду он даже верит, что его сейчас с такой просьбой пошлют. Глаза у Тэхёна под сведёнными бровями потемнели, он переводит взгляд с лица Юнги на что-то в стороне — скорее всего, раздумывает. — Ладно, — говорит тихо. — Но если ты хочешь узнать, что Они говорят, почему просто не спросишь у меня? Юнги мог бы спросить. Он часто думал так сделать. — Не хочу, чтобы эта срань вслух произносилась, — отвечает он. — А то навлечём ещё беду какую. Видимо, на это Тэхёну возразить нечего. Он усаживается обратно на диван и кивает: — Хорошо. Дай какую-нибудь бумагу. Тэхён пишет левой рукой. Всего лишь глупое суеверие, но Юнги всё равно оно тревожит. Тэхён пишет карандашом странно — он держит его таким старым способом, из-за которого у тётушек и дядюшек на руках вечно мозоли. А азбуку Морзе знает идеально. Юнги уже привычно старается не думать, почему. Просто… сейчас ему не так уж страшно. Теперь из-за Тэхёна не возникает то неспокойное ощущение. Юнги многое хотел бы знать, только потому что это про Тэхёна. — Готово. Парень, передавая бумажку, не смотрит на него. Юнги требуется лишь один быстрый взгляд на шифр, чтобы понять, что говорится в том сообщении. Он просто знает. Кажется, всё очень плохо. Фортепиано было здесь всегда. Раньше мама, бывает, бренчала на нём несколько коротких мелодий, и когда Юнги пошёл в школу, он быстро их выучил. Помимо игр с Хосоком было особо нечем заняться. Музыка — это хорошо. Безопасно. Они не любят ничего счастливого. Поэтому Юнги играл. А потом — когда исчез Хосок — он играл, потому что больше нечего было делать. Юнги знает, что фортепиано сейчас звучит дерьмово — его нужно настраивать, подтянуть ослабленные струны, ну и всякая такая хренотень. Он прекрасно это знает. Но просто не может придумать, чем ещё заняться. Ветер некоторое время не стихал, а сейчас успокоился, хотя всё равно как-то неуютно — слишком всё вокруг неподвижное. Юнги ненавидит такое напряжение. Тэхён после просьбы записать коды азбуки Морзе на него так ни разу и не взглянул. Витает что-то в атмосфере противное и невысказанное, но ни один из них не хочет начинать. Обоим известно, что Они говорят по ночам. Так что Юнги до нелепости долго возится со старой фортепианной скамейкой, вертит её, настраивает высоту, поднимая и опуская сиденье, хотя уже долгое время он единственный на неё и садится. Осматривает взятые в библиотеке (просроченные) ноты, будто собирается по ним играть. Играть ему хочется, и хочется сильно. Но что, если Тэхён… что, если Тэхёну не понравится музыка? Что, если ему не нравится счастливое, прямо как Им? Как остальному лесу? Юнги держит ухо востро, отчасти даже мысленно умоляя Тэхёна сорваться с места и остановить его, прежде чем что-нибудь ещё произойдёт. Тэхён ничего не делает. Юнги начинает играть. Это какая-то простенькая глупая детская песенка, которую все учат в школе, и после нескольких тактов он практически чувствует, как вспоминаются её слова. Фортепиано кошмар как расстроено, все клавиши звучат на полтона выше или ниже, чем нужно, а педали, кажется, разбухли от влаги, потому что не работают нормально — звук слишком сильно отдаётся эхом, когда Юнги жмёт на одну из них. Тэхён не корчится от боли, ничего такого. Наверное, всё нормально. Юнги продолжает, исполняет одну песню за другой — всё, что помнит и что способен сыграть отвыкшими от практики руками. Сзади слышится какое-то копошение, и он зажмуривается: не хочет смотреть, если всё плохо. Промахивается по клавише, из-за чего мелодия звучит странно и негармонично. Морщится. — Ты умеешь играть? — голос Тэхёна из-за спины звучит неуверенно. — Хён. Юнги не помнит, как там дальше идёт мелодия в песне. — Ага, — отвечает он, убирая руки с фортепиано. — Хочешь что-нибудь выбрать? — Я… я не… — Тэхён подходит к стопке нот. — Ты можешь… любую сыграть? — Ну, могу попытаться. Тэхён задерживает руки на верхнем листе — главная тема из Пиратов Карибского моря — но смотрит на Юнги этими своими дурацкими большими щенячьими глазками: — А Ариран можешь? — спрашивает. — Наверное, — Юнги разминает пальцы. Костяшки побаливают после всех нажатых аккордов. — Ты знаешь слова? — Ага, — Тэхён не двигается. — Неудобно будет, если я останусь стоять здесь? — Да нет, стой где тебе угодно. Сердце у Юнги бешено колотится — какого хрена? Должно ж было отпустить от облегчения. Такого он не планировал. Ариран он не слышал довольно давно, но неплохо помнит мелодию. В исполнении фортепиано она звучит странно, хотя с народной музыкой всегда так. Тэхён чуть покачивается из стороны в сторону, и Юнги, который иногда осмеливается поднять взгляд, замечает, что парень беззвучно проговаривает слова. — Ты её по-другому играешь, — говорит Тэхён через некоторое время, потому что Юнги продолжает играть, совершенно забыв, как там мелодия заканчивается, и просто повторяет основной мотив снова и снова. — Ты, скорее всего, не эту версию знаешь, — предполагает он, останавливаясь. Получается какое-то неуклюжее завершение, прямо посреди громкого а-ри-ран. — Да, наверное, — Тэхён нервно теребит прядь волос. — А можешь… вот это можешь? Так легко сидеть за фортепиано и играть каждое произведение, ноты которого протягивает Тэхён. И даже весело — когда тот пытается их читать, играть, и каким-то образом у него даже получается идеальный тон. Быстро учится. — Ты играл раньше? — интересуется Юнги, и тут же жалеет. Какого хера? Это не то, что ему хочется знать. — Не знаю, — отвечает Тэхён невозмутимо, без труда наигрывая мелодию Ариран левой рукой. — Может, я просто супер-одарённый, хён. Лицо Юнги дрогнуло. Ох, чёрт побери. На нём точно сейчас улыбка, потому что Тэхён отвечает такой же, только раз в тридцать ярче. — Ага, — отзывается Юнги коротко. Нормально же так ответить? Ой, ладно, плевать. Хосок всегда был ранней пташкой. Юнги вот обычно вставал на рассвете, но нормально просыпался только спустя несколько часов, а Хосок был не такой. Это воспоминание очень отчётливое, потому что… странное. Они раньше устраивали ночёвки — всегда дома у Хосока, и по утрам, когда мальчишка просыпался, он расталкивал Юнги, чтобы тот тоже скорее вставал. В этот раз всё по-другому. Юнги помнит, как это происходило. Он уверен, что помнит. Правда, не уверен, помнит ли он так хорошо из-за того, что у них никогда больше не было других ночёвок, или потому что воспоминание… стоит того, чтобы его хранить. В этот раз Хосок его не будит. В этот раз он тыкает Юнги пальцем в щёку. Так невинно, по-детски. Потом тыкает в шею. Кладёт ладонь на грудь, наверняка собираясь трясти, чтобы друг проснулся. А потом замирает и просто оставляет её там лежать. Это случалось лишь однажды. (На его груди рука, и она нажимает и нажимает, пока кровь не выдавливается из сердца, а воздух — из лёгких, пока внутри Юнги не остаётся ничего. Совершенно ничего.) Ветер опять целый день воет, шуршит черепицей крыши и гнёт деревья в лесу. Такой неспокойный ветер. Юнги принимает ванну. Он уже и не знает, как долго сидит в воде, погрузившись по самый подбородок, пока колени мёрзнут. До сих пор не может избавиться от мыслей об увиденном тогда в зеркале, хотя это полная глупость — очевидно же, что произошла какая-то ошибка. Юнги в тот момент был ещё совсем сонным, да и не присматривался особо пристально. Просто переволновался. Однако он хочет перепроверить. Это тревожит. С визита Сокджина прошло несколько дней, и он понимает, что как только погода успокоится, их время истечёт. С Пак Чимином шутить не стоит. Юнги даже как-то немного ссыкотно. Если сюда заявится Чимин, тогда… спрятать от него Тэхёна не удастся никак. — Хён! — зовёт Тэхён. — Я чай делаю. Ты будешь? Тэхён вообще чай пьёт редко. Должно быть, это из-за ветра. — Буду! — хрипло кричит Юнги в ответ. — Спасибо, Тэ! — Да не за что! «Чай» — это, по-видимому, зашифрованное «вылазь уже давай из ванны», поэтому Юнги поднимается, вытягивает затычку и наклоняется за полотенцем. Зеркало прямо здесь. Можно проверить — просто удостовериться. Хотя это тупо, потому что глаза у Юнги точно не голубые. Он родился с карими, и, чёрт побери, скорее всего, с ними и умрёт. Он обыкновенный кореец: тёмные глаза, тёмные волосы. Кожа бледная, но это потому что вечно сидит дома. Ничего особенного. Глаза уж никак не могут быть голубыми. Юнги выбирается из ванной и всё равно смотрит на себя в зеркало, оттягивая нижнее веко. Абсолютно ничего необычного — глаза только чуть покрасневшие, но это ерунда. У него никогда не было здорового режима сна. Голубого цвета нет. Естественно, нет, он же не чёртов… Он не что? У Тэхёна голубые глаза. Чем эта черта делает его? Юнги небрежно вытирает волосы, выныривая из неприятных мыслей, потом оборачивает полотенце вокруг бёдер и идёт в свою комнату, чтобы откопать там свежую одежду. Он уже вечность стирку не затевал. Оконное стекло дребезжит под напором ветра, заставляя подпрыгнуть. Небо пустое, чисто-серое до самого горизонта. Юнги и не замечал, что у него окно сломано. Он бросает полотенце на кровать, натягивает шорты. До недавнего времени всё точно было нормально. Он сюда особо не заходил с тех пор, как до ужаса перепугался той ночью — вместо этого сейчас спит на диване, и чёрт бы побрал теперь эту боль в шее. Но… почему окно сломано? Юнги забирается на свою кровать, чтобы посмотреть получше. Может, это от погоды древесина вздулась, и рама деформировалась — теперь тут появилась маленькая щель, из-за которой во время ветра и раздаётся такой шум. Причина могла бы быть в погоде. Только вот тот факт, что рама погнута лишь с одной стороны — будто кто-то её дёрнул (не то чтобы это и произошло на самом деле, о таком и речи быть не может) — как-то не вписывается в теорию. Какая прекрасная тема для не размышлений. — Кажется, я положил тебе слишком много заварки, хён, — сообщает Тэхён, когда Юнги выходит из комнаты. Он стоит на кухне, держит в руке одну кружку и смотрит в другую. — Ты не против крепкого чая? Юнги же только пожимает плечами: — Да я в чае-то особо разницы и не чувствую. Когда, отнеся полотенце обратно на место, он возвращается в кухню, Тэхён смотрит на него странно. — Что такое? — Ничего, — отзывается тот чуть задушено. Юнги, подозрительно прищурившись, берёт в руки чашку. Где-то на задворках сознания глупый голос заявляет, мол, это точно потому что ты до сих пор без футболки, но это полный бред, поэтому Юнги мысленно отмахивается от такой глупости и отпивает чай. Погода, несмотря на ветер, такая жаркая, что он уже высыхает после ванной. Тэхён усаживается за фортепиано и начинает играть тихую мелодию — похожую на Ариран, но другую. Тэхён умеет играть в две руки. Он лежит на спине и смотрит вверх на покачивающиеся кроны деревьев. Пробивающийся сквозь них свет мерцает. Глаза болят. Где он находится? Пахнет пеплом. Ему ужасно холодно. С ветром прилетает мелодия. Отчасти кажется, что этот звук — лишь плод его воображения. — Иди, — говорит кто-то. — Иди. Это говорит Юнги. Почему это Юнги? — Чёрт, — ругается Юнги. — Тэхён… чёрт побери. — А? — Тэхён до сих пор читает на диване. — Что такое? — Блять… Чимин здесь, — Юнги выглядывает из окна, узнаёт старую колымагу Чимина, которая едет мимо дома Сокджина прямиком сюда. — Пиздец. Прячься, Тэ. Тэхён тут же подскакивает: — Куда? Пиздец. Если Чимина подослал Сокджин, то он захочет проверить всё, и даже побьёт Юнги, если потребуется. Тэхён уже держится за ручку двери в спальню Юнги, но тот мотает головой. Нет. Это не сработает. — В другую комнату, — говорит, подбегая ко второй двери. Там пыль, комната давно заброшена, и на Юнги накатывает тошнота, даже когда он просто тянется к ручке. Однако это может оказаться единственным местом, куда Чимин не заглянет. — Тэхён, давай. — Нет, — бормочет Тэхён, побледнев. — Я не могу туда зайти. — Тэ, ну давай же, — рычит Юнги, хотя дверь всё ещё не трогает. — Если Чимин найдёт тебя… я не знаю, что он сделает. Пожалуйста, заходи в комнату. — Нет, — страницы Брисингра в руках Тэхёна трясутся. — Нет. Мне нельзя туда. — Теперь можно. — Нет, хён, — он гулко сглатывает. — Я не могу туда войти… я не могу. Юнги слышит громкий скрип ручного тормоза Чимина. Двигатель выключается. — Тэхён, пожалуйста, выручи меня. — Я останусь в твоей комнате, — Тэхён выглядит совсем отчаявшимся. — Ни звука не издам, клянусь. Сюда я войти не могу. — Тэхён, — произносит Юнги и тянется к его запястью. Он пытается смягчить свой голос, но из-за мысли о том, что Чимин уже рядом, всё равно слова звучат резко. — Тэхён, давай. — Она не впустит меня туда, — мотает головой Тэхён, пытаясь высвободить запястье из хватки. — Оставь эту идею. Я ни звука не издам, окей? Совершенно нормальные слова, да. Всё хорошо. — Блять… ладно, — Юнги отпускает его руку. — Тогда… не шуми. Что бы ни случилось. Понял? Тэхён кивает, сияя голубыми глазами: — Окей. Я… у меня получится. — Окей, — Юнги тянется и ободряюще стискивает его плечо. — Я не знаю, как долго он тут будет. Просто… сиди тихо. — Хорошо, — Тэхён сглатывает. — Я… буду здесь. — Ага. Юнги отступает назад, когда он закрывает за собой дверь. Несколько секунд слышится какая-то возня — наверное, ищет, куда сесть — а потом ничего. Юнги облегчённо выдыхает. — Юнги-хён! — зовёт Чимин из-за двери своим извечно жизнерадостным голосом, и звучит это жутко. — Эй, хённи! У Юнги нет выбора. Чимин, когда надо, может быть безжалостным, а ещё он раза в три его умнее. Ну серьёзно, вариантов тут не особо много. Тэхён поклялся, что будет сидеть тихо, хотя Юнги в этом не уверен — особенно после фиаско с реакцией на имя Хосока. Однако на этот раз есть возможность поправить кое-какие мелочи: он запихивает сланцы Тэхёна за цветочный горшок около двери, молясь, чтобы Чимин ничего не заметил, потом ставит полупустую чашку с чаем в раковину. — Юнги-хён! — вопит Чимин снова. — Ты здесь? — Да, иду, — кричит Юнги в ответ. Блять. Как он обычно ведёт себя с Чимином? Слишком долго всякие странности происходят, он даже не помнит уже. И всё равно распахивает дверь. Лучше побыстрее с этим покончить. Пак Чимин — невысокий паренёк. Честно говоря, будь у Юнги осанка получше, он бы даже оказался выше. Только вот он вечно сутулится, а Чимин всегда держит спину ровно — в итоге получается, что роста они одинакового. Только вот Чимин не мелкий, и никогда мелким не был. Об этом иногда так легко забыть. И вот Юнги смотрит на него. Он никогда ещё себя не ощущал таким гномом. Чимин из-за жары одет в тонкую майку и шорты, но вокруг каждого запястья у него множество браслетов-чёток, а ещё он до сих пор пахнет ладаном из храма. Точно сюда не развлекаться пришёл. — Привет, Чимин, — здоровается Юнги. — Посмотри-ка, Сокджин реально тебя сюда отправил. — Разве? — Чимин усмехается, скидывая обувь, и проходит в дом, пока Юнги придерживает ему дверь. — А что, если я просто пришёл тебя навестить? — А ты пришёл меня навестить? — Неа, Сокджинни-хён меня прислал. Он буквально только зашёл, а Юнги уже жалеет, что не заколотил все двери и окна и не остался здесь умирать взаперти. Чимин стоит в прихожей, уперев руки в бока, и осматривает бардак в гостиной и на кухне, а Юнги тратит как можно больше времени на то, чтобы запереть дверь. — Одеяла на диване? — спрашивает Чимин, оборачиваясь. Блять. Плечи у него не широкие, но ведёт он себя, как будто так и есть. Ублюдок. — С чего это вдруг? Это потому что тут спит Тэхён. Но надо ли ему знать? — Загадил как-то ночью кровать, — пожимает плечами Юнги, проходя мимо своего гостя. — Пока не собираюсь туда возвращаться. Чимин на него даже не смотрит, но Юнги не отпускает такое ощущение, будто его тщательно изучают. Он нервно трёт шею, направляясь в сторону кухни. — Чаю? — Да, пожалуйста, — Чимин садится, тяжело звякая чётками. — Так что? Не собираешься рассказывать про спальню? — Не-а, — Юнги ставит чайник на огонь, после чего разворачивается. — Ты же не за этим здесь. Чимин пожимает плечами. — А ванную уже починил? Знает, о чём спрашивает. Сокджин всё рассказал. — Починил, — Юнги опирается бедром на кухонную тумбу, дабы можно было скрестить руки на груди. Какая причина подойдёт лучше? Он Чимину врать не умеет — слишком уж этот поганец быстрый, попросту не удаётся с такой же скоростью сочинять всякую чушь. — Залил хлорку в сток. Помогло прекрасно. — И всё? — Чимин вопросительно приподнимает брови. — Ничего больше? — Да там просто засор был, — небрежно бросает Юнги, про себя молясь, чтобы Чимин оставил уже эту тему в покое. Оставляет. Слава Богу. Чимин внимательно на него смотрит, дует губы, а потом разворачивается на стуле и окидывает взглядом гостиную. На диване явно виднеются две вмятины, которые Юнги и не подумал прикрыть. Блять. Он просто привык сидеть там с Тэхёном. На журнальном столике до сих пор валяются книги Эрагона и листок с азбукой Морзе, скамеечка около фортепиано поднята выше обычного, потому что ноги у Тэхёна длиннее. Двери в обе спальни закрыты. Занавески на кухонном окне опущены. Весь дом выглядит подозрительно, и Юнги не настолько тупой, чтобы надеяться, что Чимин ничего не замечает. — Покажи мне ванную, — говорит тот с беззаботной улыбочкой. Будто он не видит сейчас Юнги насквозь. — Боже, с тобой просто невозможно, — Юнги отталкивается от тумбы и направляется туда. Щёлкает выключателем. Всё здесь чистое и до сих пор немного влажное после его купания. — Вот, смотри. Чимин даже не входит в помещение — просто стоит в дверях, сунув руки в карманы, будто это место ему принадлежит. Он сверлит Юнги взглядом с ужасающе непроницаемым выражением лица, что жесть как пугает. Пак Чимин — человек эмоциональный. Он всегда кричит, плачет и смеётся до упаду, буквально. Факт: Юнги больше не доверяет своим друзьям, хоть и знает большинство из них всю свою жизнь. Ещё факт: Чимин с остальными предоставляют ему всё больше и больше причин для подозрений. — Слив засорился, вот оно как… — медленно тянет Чимин, не сводя с него взгляда. — И всё? — Вопреки тем небылицам, что наболтал тебе Сокджин, — замечает тихо Юнги, у которого потеют ладони, — жизнь у меня очень скучная и унылая. Чимин пожимает плечами и отворачивается: — Хорошо. Ладно. Так что, у тебя в доме и привидения не водятся? Ладонь у него лежит в углублении на диване, где обычно сидит Тэхён. И так странно сейчас смотреть на Чимина. У него полупрозрачная майка, сквозь которую Юнги видит просвечивающую тень татуировки между лопатками. Забавно. Чимин уже сколько лет вечно без верха носится, а Юнги никогда этого не замечал, несмотря на заверения Намджуна, что татуировки у Чимина и вправду имеются. Намджун — тот человек, с которым, по-видимому, общаться он не должен. Почему до недавнего времени это не являлось проблемой? — Нет в доме никаких призраков, — отвечает он после чересчур долгой паузы, потому что рука Чимина покоится на спинке дивана ровно там, куда Тэхён обычно пристраивает голову. Этот человек будто видит что-то, что для Юнги остаётся незримым. Тот поворачивается с усмешкой: — Как самонадеянно с твоей стороны предполагать, что ты сам не призрак. — Эй, — бурчит Юнги, и Чимин хихикает, сбрасывая свою ауру холода и отрешённости, а потом возвращается на кухню. Чайник начинает булькать, хотя ещё не свистит. — Так что на самом деле случилось в твоей спальне, хён? — спрашивает он, пока Юнги возится с чаем, чтобы только не поднимать взгляд. — Не знаю, на самом деле, — отвечает. Ну, здесь он хотя бы может быть честен. — Сначала был громкий шум, будто куча цикад собралась, а потом, клянусь, что-то ко мне притронулось, — чай в коробочке уже заканчивается. Надо будет докупить. Или вообще можно было бы самому вырастить чайное дерево. — Скорее всего, какой-нибудь жучок. — Оно коснулось тебя? — спрашивает Чимин, мрачнея. — Сквозь стену, что ли? — Я не знаю, Чимин, — вздыхает Юнги. — Я, скорее всего, просто перенервничал. И в спальню чуть позже вернусь. Теперь Чимин хмурится. Юнги подталкивает в его сторону чашку чая, которую парень обхватывает обеими ладонями. Теперь, когда он затих, слышно, как цикады трещат на жаре. — Можешь показать свою комнату? — спрашивает Чимин, а Юнги себя ненавидит. — Там куча всякого дерьма, в другой раз как-нибудь, — он покачивает свою чашку с чаем из стороны в сторону в надежде, что листья уже начнут тонуть, чтобы можно было пить, а не отвечать. — Там ничего нет. Я проверил. Чимин вздыхает: — Хён, — начинает он медленно, и, хоть говорит мягко, но в словах его столько же напора, сколько было бы, если бы он орал Юнги прямо в лицо. — Что ты скрываешь? Юнги знает — чёртчёртчёрт, знает он — что палится тем, что не смотрит Чимину в глаза, но у него просто это не получается. Поэтому он пялится в свой чай, пытаясь придумать стоящее оправдание, но ничего не лезет в голову — совершенно ничего. — А ты? — отвечает он вопросом на вопрос. — Все вы. Вот знаешь, Сокджин припёрся и заявил, что мне нельзя общаться с Намджуном, а сам не рассказал, почему внезапно начал курить. Выражение лица Чимина не меняется. — И? — В смысле «и»? — Юнги хмурится. — Знаешь, Чимин, мы вроде знакомы всю жизнь, но сейчас я чувствую, будто никого из вас совершенно не знаю. — Ага, потому что ты нам что-то не рассказываешь! — настаивает тот. — Не думай, что я не заметил листок с шифром Морзе. Что говорит лес, а? — Не собираюсь я тебе это говорить, — отказывается Юнги. У Чимина от злости ноздри раздуваются. — И почему нет? — он отталкивает от себя чай. — Почему я не могу узнать? — А я почему не могу? — рявкает Юнги в ответ. — Что Сокджин курит? И почему курит? А вообще знаешь что, Чимин, у меня есть ещё вопрос. Почему мне с Намджуном нельзя разговаривать? — Сокджин курит сигареты с шалфеем, — говорит Чимин с явной злостью, падая в кресло. Он усаживается, смотрит оттуда на Юнги снизу вверх, но, чёрт побери, того этим взглядом будто к месту пригвоздило. — А курит он их для очищения, хён, а ты думал, почему ещё? — А ты? — Да я, блять, живу в храме, хён, — отрезает Чимин. — Нахера мне курить шалфей? — Это ты мне и скажи! — Юнги не кричит, но он настолько расстроенный, что вполне может что-нибудь сейчас ударить. — Никто мне ничего не говорит! — Потому что ты ведёшь себя подозрительно! — Чимин хлопает ладонью по столу, из-за чего всё, что там стоит, со звяканьем подскакивает. — Ты продолжаешь повторять: лес делает то, лес делает сё, но знаешь что, хён? На всё есть причина. И если она не в этом чёртовом прахе, тогда в чём же? Они знают. Блять, они знают. — Не твоё это дело, — цедит Юнги тихо. У Чимина шокировано распахиваются глаза: — Это Хосок? — спрашивает он вдруг, и Юнги мысленно готовится к шуму, какой-то реакции Тэхёна, но ничего не слышно. Абсолютная тишина. Кажется, даже цикады замолчали. Каждый раз, как кто-то упоминает имя Хосока, весь мир будто замирает и вслушивается. Юнги сильнее стискивает ручку кружки: — Нет, — отвечает. — Не думаю, что это Хосок. Произносить его имя до сих пор больно — эта боль будто фантомная, возникает, когда рот принимает определённую форму, чтобы издать правильный звук. Чимин, кажется, не дышит. Юнги надеется, что сказанное будет воспринято как предложение отступить, но Чимин — это Чимин. — Тогда что? — спрашивает он резко. — Хён? Что происходит? Юнги не отвечает, а только смотрит прямо ему в глаза и надеется, что взгляд передаёт всё то разочарование, которое он ощущает. — Почему ты ничего мне не рассказываешь? — повторяет Чимин, и сейчас он хотя бы выглядит грустным, а не просто разъярённым. — Могу у тебя то же самое спросить, — он закатывает глаза, а Юнги напрягает челюсть. — Знаешь, Чимин, я вот никогда даже не подозревал, что у тебя есть татуировка. Откуда она? Ты в какой-то банде состоишь? Выражение лица Чимина совсем чуть-чуть меняется: — У меня нет татуировок. — Нет, есть, — Юнги мрачнеет. — На спине. Чимин хмурится ещё сильнее. Жесть, он реально страшный, когда злится. Господи. — Почему ты её видишь? — Что, блять, это значит? — Хватит валять дурака, Юнги-хён, — требует Чимин. — Что за хуета творится в этом доме? Это же не лес. Что ты скрываешь? Юнги ничего не говорит. Происходит слишком много всего, и он поздно понимает, что Чимин направляется к двери в его спальню и уже тянется к ручке. — Чимин, — предупреждающе тянет он. — А что-то не так? — спрашивает Чимин, не открывая дверь, но сжимая ручку до побелевших костяшек. — Я не могу туда войти? Юнги, по хорошему, с таким же успехом мог бы уже перестать притворяться. — Нет, не можешь. — Там что-то есть? — допытывается Чимин. — Что-то, что ты не хочешь мне показывать? — Я не знал, что гости в чужом доме имеют право диктовать свои правила, — язвит Юнги. Удерживать Чимина подальше от двери — всё равно что прямым текстом ему сообщить, что там Тэхён. — Хватит пороть чушь, хён, — Чимин вздыхает. Примерно с секунду он очень внимательно смотрит на Юнги, будто видит всё. — Ты избавился от праха? — Нет, — Юнги… уже не такой уверенный. Что-то в лице Чимина меняется, но у него не выходит понять, что именно. — Почему ты… Чимин, стой! Тот уже движется к соседней двери, за которой лежит пыль, нетронутая несколько лет, куда даже домовые феи больше не залетают. Комната, которая не менялась со смерти его матери — с тех пор, как Юнги оставил урну на комоде. Кровать он так и не заправил, просто оставил всё, как было, и закрыл дверь. — Если проблема в прахе, — говорит Чимин решительно, — тогда мы от него избавимся. — Не открывай эту дверь, — предупреждает Юнги, однако голос у него слабый. — Чимин. Не делай этого. — Хён, — тянет Чимин. В его голосе сейчас действительно слышно сочувствие, которое также выгравировано и в чертах лица под слоем негодования. — Хён, его нужно убрать. Он всё портит. — Прекрати, Чимин. Но тот не слушает и всё равно поворачивает ручку. Её щелчок для Юнги — звук настолько же ужасный, как и щелчок затвором пистолета, и он со страхом ждёт, когда дверь приоткроется. Он готовится — словно к удару — к потоку спёртого воздуха — того самого, которым когда-то дышала мама. Только вот окно в комнате теперь закрыто, всё наверняка покрыто пылью, а её прах так и лежит, брошенный там. Память о ней поблекла и застоялась, когда Юнги решил игнорировать эту часть дома. Кто-то отталкивает Чимина и дёргает дверь на себя, снова её захлопывая. И… ох, чёрт. — Тэхён! — раздаётся возглас Юнги одновременно с криком Чимина, который отпускает ручку и отступает на шаг назад. — Он же ясно выразился: тебе туда нельзя, — цедит Тэхён ядовито. Напряжённый момент тишины длится недолго: Чимин размахивается и заезжает Тэхёну по лицу, отчего тот с болезненным стоном впечатывается спиной в дверь. — Стой! — кричит Юнги, но Чимин уже хватает парня за грудки и прижимает к двери. Он ему губу разбил. У Тэхёна глаза дикие, голубые, но… не его голубого цвета. Они льдистые, наполненные яростью. И даже не в переносном смысле другие — они реально поменяли цвет. — Ты, блять, кто такой? — рычит Чимин. Даже бровью не ведёт, когда кровь с губы Тэхёна капает ему на руку. Тот молчит, поэтому его снова с силой впечатывают в дверь. — Отвечай! Тэхён стискивает зубы, кажется, уже готовый выплюнуть оскорбления, а этого Юнги лицезреть не желает. — Чимин, отпусти его, — он хватает за руку и тянет, пытается вклиниться между ними двумя, но Чимин всегда был сильнее. — Отпусти его, Чимин! — Так вот оно? — тот будто в истерике мечется. — Вот что ты прячешь, да? Одного из Них в своём, блять, доме, хён! — Одного из Них, — насмешливо повторяет Тэхён. Юнги никогда раньше не слышал у него такой интонации. Чимин выглядит так, будто готов избить Тэхёна до потери сознания — поджал губы, а хмурится так сильно, что полоска между его бровями будет видна ещё несколько часов. — Отпусти его, — Юнги отпихивает Чимина. На этот раз тот отходит, отпуская Тэхёна. Он едва ли не кипит, просто взбешенный. Юнги серьёзно верит, что ему сейчас тоже прилетит. — Что за пиздец, хён? — ругается Чимин, выдёргивая руку из хватки Юнги, который делает шаг вперёд и встаёт перед Тэхёном, закрывая его собой. — И ты обо всём врал? Ты же сам видишь, что здесь происходит! — Да нихера я не вижу, — рычит Юнги яростно. Он видит. Блять, да всё он видит. Чимин мечется взглядом между ними двумя, а потом снова громко ругается и разворачивается на пятках: — Это ещё не всё, — заявляет он. — Для такого мне Чонгук нужен. Твою ж мать. Юнги молчит и лишь ждёт, когда он захлопнет дверь, потом заведёт машину и потарахтит на ней прочь. Всё коту под хвост. Что, блять, он натворил? Вообще Юнги за всю жизнь снилось много странностей. Он не помнит, когда видел этот сон, но проснулся он тогда в холодном поту и с застывшим в горле криком. На этот раз он бежит — бежит, а листья царапают кожу, порезы жгут, лес очень тёмный, очень жаркий, но в то же время невероятно холодный. И думает он о своём брате, о семье и свисте пуль… (Откуда он это знает?) Он смотрит на человека, что стоит среди деревьев. И… всё. Он больше не бежит — ни от чего и ни к чему. Он просто стоит, смотрит на человека, дышит и замечает, насколько же лес глубокий и тёмный. Лица этого человека рассмотреть почему-то не удаётся — скорее, ощущается лишь его присутствие. Холодное такое, тянущееся по воздуху. — Можешь назвать мне своё имя? — спрашивает человек. Его голос похож на грубый треск множества цикад летом, но более хриплый — будто этот треск переделали в голос. (Юнги бы никогда не ответил на такой вопрос. Никогда бы не назвал своё имя.) — Тэхён, — отвечает он. (Что?) Человек улыбается. Во всяком случае, такое складывается впечатление. Вообще определить трудно. — Тэхён, — произносит человек, и будто ступает ближе, приближается, как штормовая туча: становится холоднее, пахнет пеплом и землёй, но уж точно не чем-то живым. Пахнет почвой, куда черви не зароются. — Ты останешься со мной, — говорит он, снова делая шаг. Юнги не видит его лица, но чувствует на себе взгляд. — Правда, Юнги? (Н-а-в-с-е-г-д-а) Тэхён утверждает, что он в порядке, но вот Юнги — нет. — Садись, — требует. Хоть руки и трясутся, однако он ведёт Тэхёна к дивану. — Надо тебе лицо обработать. — Да всё нормально, хён, — говорит тот тихо. — Прости. Юнги достаёт аптечку. Она валяется недалеко ещё с тех недель, когда он заклеивал порезы на лице Тэхёна пластырями. — Всё хорошо, — заверяет его Юнги, вытаскивая пакет со льдом. Он локтем разминает лёд на мелкие кусочки, потом заворачивает в полотенце и прикладывает к пострадавшей щеке. — Больно? Он нихреново так тебе зарядил. — Да нет, нормально, — правда вот Тэхён слегка сопит, так что явно врёт. Его ресницы чуть влажные, и Юнги слишком поздно осознаёт, что происходит. — Извини, хён. Я ис-испортил всё. — Тэ, — Юнги начинает, но не может придумать ничего успокаивающего, потому что, ну да, всё пошло по пизде. И в то же время у него это идиотское ощущение облегчения из-за того, что дверь в комнату мамы так и не открылась. — Мне так жаль, — икает Тэхён, и, Боже, плач точно никого не красит. — Прости, хён. — Тэхён, всё нормально, — пытается Юнги. Это ложь, они оба прекрасно знают, но, блять, всё сейчас сойдёт, лишь бы Тэхён перестал плакать. — Всё в порядке. Не в порядке. Плевать. Тэхён опять всхлипывает. Юнги не знает, как делать всю эту утешительную ерунду, но поступать жёстко из милосердия не собирается. Слеза бежит вниз по нетронутой щеке Тэхёна, и он вытирает её большим пальцем: — Не плачь, — приговаривает. — Пожалуйста, не плачь. Юнги пока не злится на него, нет — сейчас он только рад, что Чимин ушёл, что они в целости и сохранности — но разозлится позже, это уж точно. Чимин врезал Тэхёну, и наверняка ударил бы снова, если бы Юнги между ними не влез. Блять. Может, даже стоит прямо сейчас рассердиться. — Ты говорил оставаться в комнате, а я не послушался, — бормочет Тэхён негромко. Его тихий плач творит с сердечком Юнги ужасное. — Прости, Юнги-хён. — Без разницы, — отвечает тот. — Всё в порядке. Спасибо, что не пустил Чимина в её комнату. Тэхён улыбается — сначала лишь слегка, но потом улыбка переходит на следующую стадию. Зубы у него запачканы в крови, которую он не слизывает. Правая часть лица, куда пришёлся удар, постепенно краснеет. Тэхён отстраняется от пакета со льдом, прижимается ближе к ладони Юнги, которую тот (по глупости) оставил лежать на его щеке — до сих пор стирает пальцем несуществующие слёзы. Это самый неподходящий момент для осознания того, как бешено бьётся идиотское сердце. Юнги даже думает, что лучше бы Чимин врезал ему. Блять. Тэхён больше не извиняется, но и другого ничего не говорит — только сидит молча рядом с Юнги, который прижимает к одной его щеке пакет со льдом, а ладонью обхватывает вторую. Это… странно. Как-то интимно, наверное. Юнги никогда так никого не касался. И на фоне он не прекращает вспоминать, насколько злым выглядел Чимин, когда швырял Тэхёна на дверь, и как потом тот готов был ответить с равной жестокостью. Тот Тэхён, которого Юнги знает, смеётся и хихикает, играя с коровами. Ему, на самом деле, совсем не хочется, чтобы Тэхён был другим, а не таким привычно ласковым — насколько бы глупо это ни звучало. Через двадцать минут он убирает лёд и мажет антисептиком разбитую губу. — Хочешь обнимашек? — спрашивает Юнги. Тэхён, кажется, готов снова разреветься. Он закусывает губу, на которой до сих пор дезинфицирующее средство, и кивает. Юнги позволяет пареньку заползти к себе в руки и обнимает, держит его — не отпускает до тех пор, пока не наступают сумерки и он не чувствует тихое похрапывание себе в плечо. Юнги не представляет, что случится дальше. Блять, что же он натворил? В старшей школе он в принципе проводил время только с Намджуном и Сокджином в компьютерном классе. Однажды они остались там лишь с Намджуном вдвоём. Юнги на тот момент было семнадцать, он пытался мыслить — как он сам верил — глубоко, и, наверное, немножко переоценивал свои возможности. — Как думаешь, что происходит после смерти? — спросил он Намджуна, бесцельно вертясь вокруг стула, на котором тот сидел и пытался учиться. — Умри и выясни, — ответил тогда друг. — Господи, Джунни, — Юнги, обернувшись, посмотрел на него. — Какого хера? — Ну, если ты так сильно хочешь узнать, то вполне можешь попробовать. Намджун всегда был вдумчивым, понимал больше, чем следовало. Он задавал вопросы о Боге в начальной школе и ставил учителей в тупик моральными дилеммами. Но иногда вёл себя вот так пофигистично. — Как-то это слишком мрачно, чувак, — заметил Юнги. Намджун даже не поднял взгляд. — Смерть не такая уж интересная, — сказал он, и тогда Юнги списал это на его раздражительность и крутость — ну, знаете, шестнадцать лет, дикий возраст — но сейчас он уже не столь уверен. — Не возлагай больших надежд. Сокджину никогда особо не нравилось оставаться вдвоём с Намджуном — понимает Юнги только сейчас. Может, на то была причина. Наступает ночь, и Юнги приходится оставить Тэхёна одного на диване, чтобы запереть дверь. Больше никто не пришёл, и за рокотом цикад ничего не слышно. Лес словно замер, нет ни ветерка, и жара накрывает собой, как пуховым одеялом. Честно говоря, Юнги не верит, что к нему придёт сон, но он садится на диван, Тэхён немного выныривает из сна, подтягивает его ближе — и Юнги ему позволяет. (Ему даже нравится.) Он не думал, что уснёт, но уснул. На всю ночь. На этот раз он, спотыкаясь, бежит к кромке леса — уже видит сквозь листья луг, где заканчиваются деревья. Оттуда раздаётся мелодия, полная слов, которые невозможно разобрать — они искажены, будто он находится сейчас под водой. Он приближается. Глаза печёт. Он смаргивает с ресниц кровь — эту чёртову кровь, которая всё время заливает глаза — и кто-то говорит… — Отдай их мне. Он отдаёт. Не знает, что, но отдаёт это, и тогда кубарем вылетает из леса на траву под розовое небо, залитое светом восходящего солнца. А когда присматривается, то видит… Юнги иногда задаётся вопросом, не тот ли факт, что его вырастила мать-одиночка, сделал его геем? То есть, да, естественно, это чушь… но вдруг? Он желает понять, что же отличает его от других детей, какие клетки мозга отвечают за нетрадиционную ориентацию и всё такое. Вообще обычно проблемы в этом никакой нет, потому что и просыпается он одиноким и геем, и чай пьёт одиноким и геем, да ещё и подвергается преследованию леса (будучи одиноким и геем). Юнги не обнимался так ни с кем с тех пор, как исчез Хосок. Мать никогда не жаловала подобные проявления чувств, и вообще была человеком довольно закрытым — ну, а ещё в одинокой жизни есть свои недостатки. Он даже представить не мог, что когда-либо проснётся, прижатый к кому-то. Но вот оно, реально происходит. В какой-то момент ночью Тэхён перевернулся и придавил его к дивану, перекинув через Юнги руку и ногу, и у того половина тела запихнулась между двумя подушками. Вот он и гадает, реально ли оголодал до прикосновений, или это проявляется его супер-гейская сущность. Так лежать слишком жарко, ещё и дыхание Тэхёна на плече ощущается настоящей пыткой, но в целом всё неплохо — ну, прикосновения всякие. (Но определённо не потому что его держат в объятиях. Точно нет.) Юнги нравится Тэхён. Какое же неподходящее время осознать. Он молча лежит и смотрит на ту часть комнаты, которая видна из-за чужой макушки — на домовых фей, кружащихся в лучах летнего утреннего света, который уже окрашивается в золотистый из жемчужно-белого. Для цикад слишком рано, но Юнги улавливает далёкое чириканье птиц, а ещё дальше слышится низкий рокот техники — скорее всего, фермер, живущий вниз по склону, едет куда-то. Происходящее немного похоже на замедленную анимацию, хотя всё равно движущуюся. Свет падает в комнату, на Тэхёна, всё спокойное тёплое и яркое. Юнги не хочет шевелиться, чтобы ничего не побеспокоить. Они знают про Тэхёна. Он закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Они знают про Тэхёна. И что теперь? Чимин вернётся с Чонгуком, и они сотворят какую-то черномагическую чушь, которая затянет паренька обратно в лес? Юнги бы уже и такому не удивился. А ещё… Она не впустит меня туда. Тэхён не раз упоминал, что с его домом что-то не так. Юнги утверждает, что никаких призраков здесь не водится — и до сих пор стоит на своём, но теперь уже не так уверенно. В той комнате нет ничего, кроме урны и всяких вещей, на которые ему слишком страшно смотреть. Лес — единственное, что Юнги когда-либо воспринимал в качестве угрозы, но он не может ничего с собой поделать, кроме как воспринимать слова Тэхёна всерьёз. Получается, он живёт в доме с привидениями около леса, который по ночам засылает к нему всякую чертовщину, а ещё окружён друзьями, которые, кажется, вполне могут оказаться членами какой-то вуду-секты, и он раньше этого никогда не замечал. Просто превосходно. Просто, блять, замечательно. День ужасный, совсем застойный, и Тэхён совершенно не двигается во сне, так что Юнги смотрит на комнату и с злостью размышляет. Для такого мне Чонгук нужен. Ну и что этот Чонгук сделает? Морально поддержит? Чонгук на протяжении всего того времени, что Юнги с ним знаком, оставался всё таким же сдержанным хорошим пареньком. Для чего, спрашивается, он Чимину понадобился? А ещё Юнги нравится Тэхён, и сделать он ничего не может, потому что про Тэхёна теперь знают и все остальные. Пиздец — ругается мысленно Юнги. Что теперь? — Ты бросил меня. Юнги в этих воспоминаниях никогда ничего не говорит. В большинстве из них даже визуальной составляющей нет, поэтому он уверен, что они являются какими-то беспорядочными отрывками из снов. Правда, он не помнит, как после этих снов просыпался. — Ты оставил меня. Прошло слишком много времени, чтобы помнить точное звучание голоса, но ему кажется, что это похоже на Хосока. — Почему? Юнги и сам часто задаётся этим вопросом. — Прости, — говорит напоминающий Хосока голос. — Мне жаль, что я так поступил. Прости. Юнги тоже жаль. — Возвращайся. День идёт. Юнги с Тэхёном не особо разговаривают, поскольку и говорить-то нечего. Некуда бежать. Они словно приговорённые к смерти. Синяк у Тэхёна на щеке расцветает небольшими фиолетовыми пятнами — там, где Чимин приложился костяшками — окружёнными жёлтым, которое расползается аж до губы. Эта часть лица припухшая и сильно чувствительная, так что, может, причина его молчания кроется в этом. Наступает ночь. Лес зловеще тихий, нет ни одного из Них. И, хоть никто ничего не говорит, Тэхён в итоге обнимает Юнги целую ночь, а тот неловко ёрзает, потому что диван слишком маленький, и вообще он не уверен, правильно ли всё делает. Следующий день с самого начала оставляет какое-то нехорошее предчувствие. Рассвет кроваво-красный, небо над всей долиной чистое, и можно рассмотреть верхушки далёких гор. Юнги спускается в город. Понятное дело. Облака чуть позже собираются, и дорога вниз оказывается в лучшем случае плохая. Коровы наблюдают за Юнги, когда он шагает через пастбище. Он чувствует себя каким-то заклеймлённым. Карту на кассе отклоняют. На его счёте меньше сотни тысяч вон. А потом, когда он входит в супермаркет, все затихают. Любой разговор кажется неуместным, поэтому Юнги просто набирает всё, чего хочет, и молча оплачивает. А потом идёт домой. Ему двадцать пять лет, в кошельке шестьдесят пять тысяч вон, в банке ничего не осталось даже после продажи старой маминой машины и несмотря на все сбережения и пенсию. Шестьдесят пять тысяч вон. И всё. Это все имеющиеся у Юнги деньги. Итак, каков итог: он нищий, живёт в хижине около кишащего призраками леса, спит с парнем, который из этого самого леса вышел, из-за чего у него теперь нет друзей. Юнги настоящий молодец. Ветра нет, но когда он идёт по пастбищу обратно, с неба внезапно обрушивается ливень. Глупые коровы наблюдают за ним из-под дерева, раскинувшегося в углу около ограды. Ну вот. Теперь он промокший, нищий и одинокий. — Тэхён! — кричит Юнги, добравшись до двери. — Можешь меня впустить? Дверь распахивается моментально, и это… не так уж плохо. — Чёрт, — ругается Тэхён, забирая пакет из его рук. — Ты весь промок. Иди в ванную, хён. Я поставлю чайник. Он нищий, промокший, но у него хотя бы есть Тэхён. (В ванной Юнги снова проверяет свои глаза, а потом ещё и всё тело в поисках чего-то изменившегося — чего-то, что все вокруг, судя по всему, видят — но не находит совершенно ничего.) В лесу мальчик. В лесу мальчик, который не двигается, не говорит, и вообще его сложно заметить, потому что он стоит среди деревьев такой же бледный и голый, как и их стволы. В лесу мальчик. (Но он выглядит как Юнги.) Больше нет толку прятать Тэхёна, поэтому тот помогает Юнги убраться перед приходом Чимина и остальных. Они приходят. Блять, реально приходят. Сокджин, Чонгук и Чимин — все трое стоят в ряд около грёбаной двери. Тэхён сидит на диване, волнуясь перед встречей со всеми сразу. — Привет, хён, — здоровается Чимин. Он хорошо умеет говорить совершенно беззаботно с таким выражением лица, будто готов тебя убить. — Этот парень до сих пор здесь? — Может, он сбежал, — язвит Юнги. — Это ты хочешь услышать? — Он здесь, и мы прекрасно знаем, Юнги, — Сокджин опять курит свой идиотский шалфей. — Я видел, как вы всё утро тут вдвоём возились. — Я подожду здесь, — Чонгук до сих пор на Юнги так ни разу и не взглянул. Последнего это не должно так задевать, но почему-то покоя не даёт. Сильно тревожит. После всех лет дружбы Чонгук теперь даже на него не смотрит. — А вы вдвоём идите внутрь. Сокджин обычно сопротивлялся, когда Юнги пытался указывать ему, что делать, но тут послушался Чонгука и даже бровью не повёл. — Самонадеянно с вашей стороны предполагать, что вы можете войти, — Юнги складывает руки на груди. — Что ты собираешься делать, а, Чимин? — А это нам решать, Юнги, — отзывается Сокджин. — Не будем мы загонять его обратно в лес, успокойся уже. — Просто впусти их, хён, — звучит из комнаты голос Тэхёна, от которого желудок Юнги проваливается в пятки. — Ты его слышал, — Чимин теснит его плечом и проходит внутрь. Самое ужасное то, что Юнги никак, по факту, не препятствует происходящему. Он не сопротивляется, а просто позволяет Чимину — человеку на два года его младше! — оттолкнуть себя с дороги в собственном доме. Сокджин заходит вторым и идёт прямиком в гостиную, где ждёт Тэхён. Тэхён — единственное хорошее, что сейчас есть в жизни Юнги. Чонгук смотрит на лес. Юнги закрывает дверь. В гостиной Сокджин с Чимином оба стоят, а Тэхён как раз поднимается с дивана. — Знакомьтесь, Тэхён, — объявляет Юнги в надежде, что сможет разбить висящее в воздухе напряжение. Да нихера. — Ким Тэхён, — говорит Чимин. Тот, закусив губу, кивает. Ростом он почти такой же высокий, как и Сокджин, только вот от Чимина чуть ли не прятаться готов. Юнги хорошо его понимает. — Ты знаешь, сколько тебе лет? — продолжает Чимин. У него на руках браслеты-чётки, и Юнги замечает что-то вокруг шеи под майкой — на торсе сквозь ткань просвечивают тёмные пятна чернил. У него что, две татуировки? Тэхён нервно теребит свои пальцы, опустив взгляд. Юнги хочется взять его за руку, но двигаться страшно. Какой же он трус. — Двадцать три, — отвечает Тэхён тихо. — Мне двадцать три года. — И какой сейчас год? — продолжает допрашивать Чимин. У Тэхёна сбивается дыхание. — Две тысячи восемнадцатый. Вроде бы. Что-то, смахивающее на удивление, мелькает у Чимина на лице, будто он не ожидал верного ответа. Несколько секунд все молчат, только Сокджин сурово смотрит на Тэхёна, жуя сигаретный фильтр, а Чимин стискивает челюсть. Хоть Юнги и знает, что во всём этом бесполезен, раньше он никогда не ощущал собственную никчёмность настолько остро. — И когда твой день рождения? — спрашивает Чимин негромко, наконец, отводя взгляд. — Эм… — Тэхён замирает. Опускает глаза. Потом смотрит на Юнги с мольбой, будто тот может знать. Тот не знает. Естественно, он не знает. — Тридцать первого декабря? — влезает Сокджин. Он складывает руки на груди — жест, которого Юнги у него никогда не наблюдал, но, мать вашу, так его плечи кажутся ещё шире, чем они на самом деле есть. — Тысяча девятьсот двадцать восьмого года? От лица Тэхёна отливает краска, появляется то ужасное, полное боли выражение. — Я… — На тебе же была форма, когда ты вышел сюда, верно? — спрашивает Сокджин, бросая короткий взгляд на Юнги. — Ты был на войне. Пропал в пятидесятых — сказал Намджун. Юнги это шокирует не так сильно, как, наверное, должно бы, но вот Тэхён весь дрожит осиновым листом. — Я… правда? Я не… — он снова смотрит на Юнги умоляюще, словно тот, блять, может что-то сделать, словно он не кусок дерьма, который даже в старую мамину комнату боится зайти, как и развеять её прах. — Он не помнит, — отвечает Юнги вместо него, прямо чувствуя, как все взгляды переводятся на него. Все молчат. Потом Чимин опять сурово смотрит на Тэхёна. Юнги сжимает кулаки: — Что вы вообще хотите, ребята? — спрашивает он. — Зачем вы здесь? Ты же уже врезал ему, Чимин. — Зачем мы здесь? — Сокджин хмурится. — Ты уверен, что вообще осознаёшь всю ситуацию? — Да блять, прекрасно я осознаю! — рявкает Юнги. — Понимаю, я впустил Тэхёна. Вот чего я не понимаю, так это почему вы вдруг… вдруг стали такими! Они смотрят на него с жалостью. Жалеют. — Что за херь с вами творится? — говорит он уже мягче, когда атмосфера в воздухе меняется, и теперь даже Тэхён смотрит сочувственно. Какого хера? — Или вы всё время такими были, а я не замечал? Может, вы состоите в какой-то вуду-секте, о которой я и не в курсе? — Хён… — подаёт голос Тэхён, но Чимин заставляет его замолчать, подняв ладонь. — Не эти вопросы тебе задавать, Юнги-хён. Что за хуйня? — Что за хуйня? — срывается тот. — Вы вообще сейчас себя слышите? — Хён, — пытается Тэхён снова. Он тянется к его локтю. Сокджин с Чимином сразу напрягаются. — Хватит. — Что это значит, не эти вопросы мне задавать? — он переводит взгляд с Чимина на Сокджина, но никто из них никак не реагирует. — Что? — Всё серьёзнее, чем ты думаешь, — замечает Сокджин смиренно. — Но не серьёзнее, чем Тэ, — напоминает ему Юнги, и ни у кого не оказывается на это слов. — Так я был прав, да? Вы все… не знаю, в банде какой-то состояли? Всё это время? О Боже, вы следили за мной? — никто не реагирует, даже Тэхён, Юнги становится пиздец страшно. — Всё это время каждый раз, когда я рассказывал вам про лес… так вот в чём причина, да? — Достаточно, — не сдерживается Сокджин. — Харе, Юнги. — Да я, блять, прав! — он кричит… и, чёрт, он никогда ещё раньше так не кричал. Тэхён тянет его за руку, говорит что-то, но Юнги не слушает. (Почему он не слушает?) — Так это не ради меня было, да? — Не в тебе дело, хён, — убеждает Чимин, и выглядит он действительно искренним, да, только вот Юнги не знает, верит ли теперь этому всему. — Хён, пожалуйста. — Ну скажи тогда, что я ошибаюсь, — Юнги бушует, хотя Тэхён удерживает его, даже когда он пытается выдернуть руку. — Скажи, что я не прав, Пак Чимин. Ничего. Ни единого слова. — Что за пиздец? — Юнги бросает взгляд на Сокджина, только вот хён отводит взгляд, стряхивая пепел с сигареты на ковёр, и теперь в комнате пахнет костром и шалфеем, а ещё чем-то горьким — как вкус наступающих слёз в горле. Они были его друзьями. Эти люди — всё, что у Юнги было. Его друзьями они были, но, наверное, Юнги их другом никогда не был. — Чонгук! — вдруг кричит Чимин. — Ты здесь нужен. Дверь открывается и снова закрывается, когда Чонгук входит внутрь — опять он избегает смотреть на Юнги. — А он… — Сокджин начинает, но его перебивает Тэхён. Юнги долгое время считал, что голос Тэхёна похож на незажжённый газ — слишком он глубокий, чтобы звучать чётко. Так бывает, когда голос у тебя чересчур низкий: ты говоришь горлом, никогда не пытаясь сделать звук выше, яснее. Теперь же он звучит чисто — такой же живой и яркий, как пламя на конфорке температурой в три тысячи градусов Цельсия. Достаточно громкий, чтобы оглушить всю комнату. — Чонгук?