Это случилось тихо

В лесу что-то есть. (Юнги.) Там что-то среди деревьев. (Юнги.) В лесу кто-то есть. (Ю…) — Чонгук? — восклицает Тэхён, и вся комната погружается в тишину. Его хватка вокруг Юнги, и до этого крепкая, теперь превращается в настоящие тиски. Чонгук смотрит прямо на него с ужасающе бесстрастным выражением лица. — Чонгук, ответь мне! — рявкает Тэхён. А Юнги не может собраться с мыслями — слишком много всего происходит. Чонгук, тот милый робкий Чонгук… где он? В этом доме сейчас находится какой-то незнакомый человек, и Юнги совсем не нравится его взгляд. — Чонгук… — Молчи, — требует тот негромко, но он поклясться готов, что чувствует проходящий через всю комнату импульс. Тэхён закрывает рот настолько резко, что слышно клацанье зубов. Юнги хочет что-то сказать, только вот слова чуть ли не на физическом уровне булькают в горле, отказываясь покидать рот. — Для чего я тебе нужен, Чимин-хён? — поворачивается к Чимину Чонгук, откидывая чёлку со лба. Тот поджимает губы. Юнги мог бы даже подумать, что у Чимина на лице что-то вроде сожаления — или, как минимум, раскаяние — однако он теперь знает больше, поэтому прекращает искать в его чертах любые формы сочувствия. В конце концов, эти люди только что признали, что Юнги для них был просто посторонней переменной в важном уравнении. — Откуда он тебя знает? — спрашивает Чимин, быстро переводя взгляд на Тэхёна, который практически до боли сжимает руку Юнги, однако это, кажется, единственное, что удерживает его сейчас на ногах. Блять, как же тот хочет удостовериться, что Тэхён в порядке, но долбаные слова просто не идут. Чонгук смотрит в пол: — Это теперь неважно. Извини. Тэхён дёргается, наверняка желая что-то сказать, но Чонгук так и не поднимает на него взгляд. Никакого внимания не обращает. — Тогда мы должны… — Как это неважно? — шипит Тэхён… не своим голосом. Ну не может этот голос принадлежать ему, Юнги уверен. Голос Тэхёна не настолько ледяной. — Они все мертвы, Тэхён, — отвечает ему всё-таки Чонгук, и пиздец жутко слышать, как они говорят на одном диалекте, а голос у Чонгука настолько же холодный. — Естественно, уже неважно. Они все мертвы. Тэхён вдруг дёргается вперёд, чуть не откидывая Юнги в сторону, и тянется к руке Чонгука быстрее, чем Чимин или Сокджин успевают что-то осознать и попытаться его остановить. Юнги же просто смотрит, потому что тоже не может среагировать так быстро — он видит, как большая ладонь смыкается на предплечье Чонгука на мгновение, на одно лишь мгновение… И от места его прикосновения ползут чёрные линии писаний, покрывая бледную руку последнего полностью. Юнги не знаком этот язык. Тэхён не отпускает. — Они не могут быть мертвы! — рычит он, делая в направлении Чонгука ещё шаг. Теперь Чимин бросается вперёд, перескакивая через журнальный столик, и хватает Тэхёна за вторую руку. — Ты же мне обещал! С лицом Чонгука творится что-то странное, неправильное — даже хуже, чем эти извилистые линии чёрных символов, поднимающиеся вверх по его шее. В нём появляется что-то древнее, с чем шутить явно не стоит. На что ты даже смотреть не должен. Сокджин вклинивается между этими двумя в тот же самый момент, когда Чимин отпихивает Тэхёна, который отступает назад, запинаясь. Юнги ловит его и удерживает, не позволяя снова коснуться Чонгука. Фея — думает он, но слово звучит проклятьем, будто нашёптанные ночью слова ветра перед муссоном. — Не трогай его! — кричит Чимин пронзительно. Чёрные руны на коже Чонгука бледнеют, однако появившаяся вместе с ними аура не ослабевает. Эти письмена отпечатались на сетчатке глаз, как выжженный образ. — Не смей к нему прикасаться! Тэхён пытается вырваться, но Юнги крепко сцепил руки вокруг его живота и не отпускает. Блять. Что за жесть происходит? — Что происходит? — через плечо Тэхёна ему ничего не видно, поэтому приходиться наклониться в сторону. — Чимин, хён… Чонгук… Что тут за пиздец творится? У Чонгука тёмные глаза, которыми он неотрывно смотрит на него. Их взгляд такой напряжённый, что отвести взгляд хочет уже Юнги — а ещё заодно можно и на колени опуститься. — В жизни нужно выбирать, Юнги-хён, — произносит Чонгук негромко, хотя чувство такое, словно целый мир замер и прислушивается к нему. — Настало время и тебе сделать свой выбор. В лесу около деревьев стоит мальчик — кожа у него тёмная, как их кора, а вены под глазами будто корни ползут вниз по щекам, шее и груди. Между зубов у него грязь. — Ты выбрал, — говорит он. — Это ты со мной сотворил. — Прости, Хосок, — отвечает Юнги. (Это сон? Или воспоминание? Он не помнит. Он ничего не помнит.) — Мне очень жаль. В лесу мальчик, который не говорит больше ничего — лишь пристально смотрит, а его глаза… они такие голубые и яркие, что Юнги видит в них лишь своё отражение. — Не игнорируй меня! — возмущается Тэхён, извиваясь в его руках. — Блять, не игнорируй меня, Гуки! Гуки — для этой ситуации прозвище слишком интимное. Даже Чимин напрягается словно от удара, а в выражении лица Чонгука что-то дёргается, всего немного. Он моргает, прежде чем опять посмотреть на Юнги. — Что происходит? — допытывается тот снова. — Откуда… откуда ты его знаешь, Тэхён? — Да, Чонгук, расскажи им, — шипит Тэхён. — Давай же, поведай. — Я тебе ничего не должен, — отвечает ему Чонгук резко. — А теперь молчи. — Не буду! — Тэхен уже рявкает. Он вышел из себя, и теперь говорит с такой старой интонацией, которая из употребления вышла лет девяносто назад. Чонгук мрачнеет. — Ты обещал мне! — Чонгук, — подаёт голос Чимин, — он что, один из твоих? Жалость никогда никого не красит. Это Юнги знает точно. Но хуже всего, по его мнению, она выглядит на лице Чонгука. — Нет, — отвечает тот. — Он не один из моих. Тэхён рычит и вырывается, а Юнги держит его изо всех сил. Парень в его руках из-за чего-то дрожит, хотя ему не кажется, что причина кроется в ярости. — Решай, Юнги-хён, — повторяет Чонгук, сжимает руки в кулаки. — Тебе нужно сделать выбор. — И что выбирать? — возмущается тот. — Вы же мне ничего не говорите! — Мы, — поясняет Чимин, — или он. — Что… — Юнги ждёт, когда же кто-нибудь из них рассмеётся, признается, что всё это была лишь шутка, но ничего подобного не происходит. Они убийственно серьёзны. — Что за чёрт? — Ты Пак, — вдруг говорит Тэхён, в ответ на что Чимин заметно вздрагивает. — Поторопись, Юнги-хён, — только и произносит он, не отвечая ничего на эту реплику. — Так вот, как ты теперь поступаешь, Чонгук? — Тэхён в руках Юнги весь напрягается. — Используешь Паков? — Лес, может, и дал тебе право говорить, но я не разрешаю, — не выдерживает Чонгук. Тэхён в одно мгновение прекращает двигаться и просто замирает. Юнги оборачивается на Сокджина — единственного, кто молчит — но помощи там не находит. У того посеревшее лицо, и он со страхом наблюдает за разворачивающейся сценой. Нас — беззвучно шевелит он губами. Выбери нас. — Я… — Юнги прикусывает язык. — Что конкретно, мать вашу, я должен выбрать? Этого никто мне не расскажет? Тишина. Тэхён в его руках обмяк, и он с ужасом чувствует, как накатывающие слёзы пощипывают глаза. — Желающих нет? И ради чего я тогда должен вас выбирать? — Чонгук, не двигаясь, смотрит на него. Юнги стискивает челюсть. — А что будет, если я выберу Тэхёна? — Если выберешь его, то никогда больше нас не увидишь, — отвечает ему Чонгук. — И наоборот так же. Поторопись, хён. Закат тебя ждать не будет. — Ах вот оно как? — Юнги даже рад, что держит сейчас Тэхёна, потому что иначе он вполне мог бы кинуться на Чонгука, схватить за грудки и трясти, пока тот не прекратит нести всю эту чушь. — Вы заставляете меня выбирать одну сторону? После того, как сами же признались, что я для вас просто пустое место? — Юнги, — тянет Сокджин нервно, — мы же всё равно твои друзья. — Серьёзно? — Юнги недоверчиво прищуривается. — Действительно друзья? Тэхён мотает из стороны в сторону головой, и это кажется довольно однозначным ответом. Чимин смотрит на него с широко распахнутыми глазами, а Юнги, замечая быстро появляющееся раскаяние в его взгляде, чувствует какое-то мрачное удовлетворение. Из всех лишь Чонгук остаётся невозмутим — он только слегка хмурится. — Ты Юнги-хён, — говорит Чимин тихо. У Юнги слегка пощипывает глаза. Ну блять. — Конечно, ты наш друг. — Тогда почему вы ничего раньше не рассказывали? — возмущается он. — Почему вы приходите ко мне только тогда, когда считаете, что я что-то прячу? Вот знаете, когда мы вместе собираемся, то говорим только об этом чёртовом лесе. У Чимина вытягивается лицо. Юнги в каком-то извращённом смысле хочет видеть, как парень плачет. Блять, насколько же он зол. Они были его друзьями — друзьями, мать их — а сейчас, когда он действительно задумывается, то уже в этом не уверен. Он чувствует себя последним идиотом. — Если я выберу вас, вы расскажете мне, что за херня здесь творится? — пытается в последний раз, опустив взгляд на свои ноги. — Нет, — отвечает Чонгук. — Тогда какая, блять, у меня причина вас выбирать? — Юнги сейчас просто не способен встретиться с кем-то из них взглядом. — Скажите. Нет ни ветра, ни шума какого — ничего. — Я выбираю Тэхёна, — шепчет Юнги. — А теперь, пожалуйста, убирайтесь из моего дома. — Юнги… — подаёт голос Сокджин. — Юнги, забери обратно свои слова, быстрее… — Я отпускаю тебя, — произносит Чонгук, и через всю комнату снова будто проносится тот же самый импульс, выбивающий из лёгких весь воздух. Юнги вдруг чувствует себя очень грязным, как никогда раньше. Чонгук морщится, когда он поднимает на него взгляд: — От сына ведьмы я ожидал большего, — говорит. Юнги ждёт чего-нибудь — хоть чего-то — что разрушит это жуткое леденящее чувство, ползущее по рёбрам, но выражение лица Чонгука не меняется. — Прощай. — Чонгук! — вопит Тэхён, но тот уже разворачивается и за локоть тянет за собой Чимина. — Ты должен был оставаться в этом долбаном лесу, Тэхён, — бросает он, даже не оглядываясь. — Твоё место там. — Чонгук, не смей так с ним поступать, ты не можешь… Чонгук! Сил у Юнги всё ещё не так много, поэтому Тэхён вырывается из его рук и бежит к двери. Та захлопывается, и они снова остаются в доме одни. Тэхён колотит по дереву, выкрикивая имя Чонгука вперемешку с рыданиями. Юнги, спотыкаясь, ковыляет к нему. — Тэхён, — окликает. Плакать плохо, это как болезнь, что выжигает изнутри. — Тэхён, он ушёл. Остановись. — Нет! — парень всхлипывает и бьёт по двери так сильно, что она дрожит — прямо как Они делают по ночам. — Вернись, Чонгук! Он ударяет кулаком по древесине, на которой остаётся кровь с костяшек. Юнги подходит, обхватывает Тэхёна сзади: — Тэхён, перестань, — говорит, вжимаясь лицом в чужую спину. — Они ушли. Они ушли, Тэ. — Нет! — у того подкашиваются ноги, он стекает вниз по двери, и Юнги опускается вместе с ним. — Нет, он не может так поступить. Не может! — Всё в порядке, — бормочет Юнги в спину Тэхёну, который громко всхлипывает, и тоже пятнает слезами футболку перед собой. Пусть даже глубоко в душе он знает, что всё не в порядке, только вот почему — не понимает. — Всё хорошо, Тэхён. Неправда. Но что угодно сойдёт, лишь бы Тэхён перестал плакать. В лесу мальчик — это Хосок, естественно, Хосок — который тянется рукой вперёд, хватает Юнги за запястье и сжимает словно в тисках: настолько сильно, что кровь там перестаёт циркулировать. — Ты идёшь? — спрашивает Хосок, улыбаясь. Его зубы измазаны землёй, кровью и пеплом. — Теперь идёшь? Юнги пытается вырваться, но Хосок держит неослабевающей хваткой. Его рука вся коричневая, словно кора деревьев — коричневый, где должна быть кровь — и её острые края врезаются Юнги в кожу. — От-отпусти! — Ты обещал мне, — тянет Хосок искажённым голосом, который как-то непонятно оседает. Словно листья, опускающиеся на землю после порыва ветра. — Ты обещал, что мы будем вместе. Говорил, что мы лучшие друзья. — Отпусти! — Ты сказал навсегда! Юнги понятия не имеет, сколько проходит времени, пока они оба успокаиваются, когда он оттаскивает Тэхёна от двери и обрабатывает его разбитые костяшки, но день к этому моменту уже подходит к концу. Больше говорить нечего. Юнги предпочёл Тэхёна своим друзьям, и теперь чувствует, что последствия вот-вот выйдут боком. Ему не хочется признавать, что он жалеет о своём решении (а какой теперь в этом смысл?), но так оно и есть. Он правда жалеет. И ненавидит себя за это. — Давай… эм, — им надо чем-то заняться, потому что если не будет никакого дела, то Юнги просто сядет и позволит дням пролетать мимо, как раньше. — Надо передвинуть сюда кровать. Спать будет удобнее. У тебя же из-за дивана шея болит, да? Тэхён кивает, однако в глаза ему старается не смотреть — а когда они всё же сталкиваются взглядами, он кажется очень отрешённым. Слишком многое произошло за один день. Тэхёна оказывается сложно заставить помочь вынести из комнаты кровать, когда он такой потерянный, а двигается очень медленно и неуверенно, но у них всё получается. Ножки царапают деревянный пол — хотя Юнги на это плевать — и к моменту, как небо окрашивается в этот выжжено-оранжевый цвет, кровать уже стоит в гостиной. — Ложись, Тэ, — говорит он, усаживая парня на матрас. — Тебе нужно отдохнуть. Тэхён не двигается. — Тэхён, — Юнги снова пытается, но тот не слушает и совершенно не реагирует. Он опускается на корточки перед кроватью, отчаянно желая, чтобы Тэхён хотя бы взглянул на него нормально. Тот отводит взгляд. Небо горит, а Тэхён берёт руку Юнги в свою. Угасающий свет чертит дорожки на его лице, заставляя ресницы светиться… и Юнги видит каждое, даже самое крошечное изменение в выражении его лица, когда Тэхён сравнивает чужие пальцы со своими. Юнги ему позволяет. Да естественно позволяет. — У тебя такие чистые руки, — произносит Тэхён медленно и до сих пор как-то отрешённо, изучая его ногти. Мама всегда повторяла: нельзя доверять людям, которые говорят о твоих ногтях… но Юнги молчит. Он бы никогда ничего не сказал — только не Тэхёну. Поэтому он позволяет ему изучать свои руки на протяжении нескольких часов, если по ощущениям. События прошедшего дня до сих пор звенят в ушах, и Юнги просто смотрит. У Тэхёна руки не чистые — они все запачканные, грязь забилась под ногти и в изгибы пальцев у костяшек. — Почему мои руки не такие? — шепчет Тэхён рассеянно. Он кладёт ладонь Юнги себе на колено и внимательно на неё смотрит: — Хён, — спрашивает задушено, — почему мои руки не похожи на твои? А тот даже свой идиотский рот не может открыть, чтобы ответить. — Я… пойду помою их, — говорит Тэхён, поднимаясь. Юнги не двигается: просто сидит на пятках и наблюдает за тем, как он удаляется, потом щёлкает в ванной выключателем и в мигающем свете склоняется над раковиной, прямо как… Как что? — Т-тэхён, — зовёт Юнги, вставая на ноги. — Тэ, всё в порядке, это всего лишь грязь… — Ага, — перебивает Тэхён. Из крана бьёт слишком сильная струя воды, он трёт кожу слишком сильно, хоть и со спокойным выражением лица. — Просто грязь, да? У него трясутся руки из-за того, как грубо он с ними обращается. Свет настроился, но водопроводные трубы начинают стонать от напора, раковина наполняется водой, и Тэхён бросает кусок мыла, предпочитая тереть просто руками. — Тэхён! — кричит Юнги, потому что вдруг понимает: он это уже видел, и знает, что произойдёт дальше. — Тэхён, прекрати! Тэхён не останавливается. Естественно, он не останавливается. Когда Юнги подходит, костяшки у него оказываются уже красные и поцарапанные. Щётки нет, поэтому Тэхён пытается вытащить грязь из-под ногтей так, но… не получается. — Они не отмываются, — выдыхает он отчаянно, будто в подступающей истерике, однако лицо до сих пор непроницаемое и спокойное. — Тэхён, — пытается Юнги, хватая его за запястье, однако реакции не получает. Тэхён дерёт своё запястье, предплечье, пытаясь оттереть какую-то грязь, которая для Юнги невидима. — Тэхён! Прекрати! — Почему они выглядят не так, как твои? — спрашивает тот до ужаса спокойно. — Хён? Юнги дёргает его за руку, но Тэхён не двигается с места, всё ещё пытаясь вычистить грязь из-под ногтей, только ничего не получается, и кожа вот-вот начнёт кровоточить. — Тэхён! — кричит Юнги. — Тэхён, достаточно! Всё нормально! — Я просто хочу быть как ты! — тоже вскрикивает Тэхён в ответ срывающимся голосом. Глаза у него сейчас того самого дикого льдисто-голубого цвета, а кровь окрашивает воду в розоватый. — Почему мои руки не могут быть такими же, как у тебя? Юнги вытаскивает его руки из воды и закрывает кран. Тэхён плачет. На его лице чужие руки, пачкающие кожу землёй. Глаза, наверное, закрыты — картинки к этому воспоминанию нет. Он открывает рот (зачем?), позволяя протолкнуть внутрь на язык грязь, кровь и кости. Руки у Тэхёна, несмотря на все усилия, не чистые. У Юнги появляется возможность хорошенько изучить их после того, как он покрывает царапины антисептиком и заворачивает бинтами как умеет. Под каждым ногтем у Тэхёна коричневые полумесяцы, похожие на пятна от табака. Будто даже после того, как он вычищает грязь, остаётся след. Как клеймо. Напоминание, что Тэхён не такой же, как Юнги. Плохо то, что Тэхён и сам это осознаёт. — Вот, — говорит Юнги, пытаясь улыбнуться, но всё лицо болит. Боже, он правда пытался. Солнце опускается за горящую черту горизонта, свет угасает, и у Юнги такое чувство, что закат забирает с собой какую-то его часть. — Будешь чай, Тэхён? Тот только тянет руку обратно к себе, не реагируя на сам вопрос. Не то чтобы Юнги этого ожидал, хотя немного надеялся. Ну ладно, неважно. Он закрывает дверь и задёргивает шторы, приходя к выводу, что чая он тоже не хочет. Тэхён опускается на кровать. Наверное, лучше дать ему поспать, чем докапываться, всё ли в порядке. К тому же им сейчас понадобится весь отдых, который получится урвать: в воздухе висит ощутимое напряжение. Ночь будет громкой. На самом деле, Юнги не многое способен сейчас сделать: он зажигает свечи и оставляет заваренный шалфей в белой фарфоровой миске перед дверью, чертит вокруг неё несколько линий мелом — ну и всякие такие мелочи, но в безопасности себя не чувствует. Он вообще не уверен, что когда-нибудь её ощутит. Кажется, за всю свою жизнь здесь он никогда не был так напуган. Юнги закрывает глаза в попытке успокоиться, а в ушах повторяется чонгуково «я отпускаю тебя» и последовавшее за этими словами неприятное чувство холода. Его будто отшвырнули прочь. Раздели, всё отняли и бросили. А ведь, в принципе, так и было. У него ни денег, ни машины, ни выхода. Только он. Только Юнги, дом и лес. И Тэхён. (Что бы это ни означало.) Тэхён, лежащий на кровати, которую они дотолкали в гостиную. Для двоих она слишком маленькая, но всё равно шире дивана, на котором они спали раньше. Юнги, если честно, думает сам лечь на диван, однако Тэхён забился далеко в уголок кровати, что это кажется явным намёком на его желание спать вдвоём. Как минимум, Юнги на это надеется. И, несмотря на слишком жаркую погоду и на неуверенность, как вести себя теперь с Тэхёном… он, всё-таки, рад, что не придётся быть одному. Юнги и не подумал захватить ночную рубашку, а теперь дверь в его спальню закрыта, и возвращаться туда он не собирается, поэтому просто стягивает свою пропотевшую футболку через голову и бросает на пол. Он падает на кровать рядом с Тэхёном, который почти не реагирует на это. Несколько секунд Юнги просто лежит, возится, устраиваясь поудобнее и задевая чужую спину локтем. Вроде бы комфортно, хотя как-то не особо. Он лежит молча, чувствуя, как влажный воздух опускается на его кожу точно так же, как и на деревянный пол дома. Это ощущается как-то неправильно… раньше такого не было. Ночь мертвецки тихая, в атмосфере висит тяжёлое предчувствие чего-то нехорошего, и теперь Юнги кажется, что внутри него есть нечто, до чего лес сможет достать и при желании потянуть. Он когда-нибудь замечал раньше? (Это из-за Чонгука. Он же не идиот.) (И всё равно больно о таком думать.) — Тэхён, — шепчет он, пытаясь очистить голову от неприятных мыслей. — Ты не спишь? Ответа нет, так что Юнги чуть придвигается, не сводя взгляда со спины перед собой. Тэхён лежит спокойно, слышно его дыхание — может, и вправду спит. Юнги стискивает кулаки, удерживая себя от того, чтобы протянуть руку и потрясти, разбудить. Вот, превратился в бесхребетного идиота. Чёрт побери, да, ему просто хочется, чтобы Тэхён сейчас не спал. Юнги провёл здесь всю свою жизнь, и внезапно у него слишком разыгрались нервы, из-за чего теперь даже уснуть не получается. Какой же он придурок. — Тэ? — зовёт снова. — Я не сплю, — шепчет тот. Он так тяжело дышит, что прямо видно, как поднимается и опускается грудная клетка. — Ты… ты в порядке? — спрашивает Юнги, не имея достаточно смелости, чтобы протянуть руку и прикоснуться, поэтому лишь задаёт вопрос спине перед собой. Тэхён ничего не говорит, однако дышит рвано, с дрожью. Юнги проглатывает кипу злых вопросов из разряда «откуда ты знаешь Чонгука» или «какого чёрта сегодня происходило», потому что, блять, не может выдержать даже мысли о том, чтобы допрашивать Тэхёна, когда тот очевидно сильно расстроен. Он выглядит настолько же страдальчески, как и когда пытается вспомнить что-то из своего прошлого. — Хён? — спрашивает Тэхён тихим шёпотом. — Ммм? — Почему… почему ты выбрал меня? — он договаривает до конца, прежде чем голос срывается на высокий писк. — Почему меня? Я же… я… — Тэ… — начинает Юнги, но в этот момент тот переворачивается на другой бок, оказываясь к нему лицом. Даже в темноте на его щеках виден блеск мокрых дорожек от слёз. Тэхён тянется к Юнги, наверняка чтобы схватить за воротник футболки и вытрясти из него весь идиотизм, но его пальцы нервно замирают около голой груди, когда он осознаёт, что тот без футболки. — Почему ты… — вместо этого Тэхён обхватывает его лицо обеими ладонями. Воздух горячий и влажный, но руки его как настоящий кипяток. — Почему ты выбрал меня? У Юнги тяжело колотится сердце, а ещё он почти не может рассмотреть Тэхёна в темноте — только иногда замечает мелькающие белые пятна зубов, когда парень говорит, и белки глаз, сканирующих его собственное лицо… и слов в ответ ни черта нет. — Я… — вот, ничего. Никакой логически обоснованной причины, однако ещё когда Юнги осматривал комнату, а Чонгук ждал ответа, он знал, что в любом случае выберет Тэхёна. — Я не… — Зачем ты так поступил? — допытывается тот срывающимся голосом. — Какого чёрта ты это всё натворил? Ради меня? Но я ведь даже не… даже не такой, как ты! Он не всхлипывает, но голос настолько разбитый, что это всё равно, если бы он кричал. — А с чего бы мне не выбрать? — отвечает вопросом Юнги. — Какого хера мне тебя не выбирать, а? Ты думаешь, что ни черта для меня не значишь? — Тэхёну нечего на это сказать. Его руки, обхватывающие лицо Юнги, подрагивают. — Ты значишь… Блин, Тэхён. Боже, естественно, я выбрал тебя. — Он отпустил нас, — заикается тот. — Он… ты… — Это уже неважно. — Ты должен был позволить им меня забрать, — всхлипывает Тэхён только один раз, громко и некрасиво. — Хён, ты должен был оставить меня там, где мне и место… — Нет уж! — шипит Юнги. Он держит глаза раскрытыми настолько широко, желая лучше видеть в темноте, что они пощипывают. — Нет, Тэхён. Нет. — Да, — дрожит тот. — Ты, блять… Я же просто… Я просто… Что-то в груди Юнги колет, когда он слышит эти слова — что-то болит при виде того, как обычно болтливый Тэхён, который играет в догонялки с коровами, плачет и утверждает, что Чимин с приятелями должны были затащить его обратно в лес. Пиздец сильно смахивает на ощущение, будто разбивается сердце. Ведь в начале всей этой истории Юнги был одиноким, глупым, жил в хижине около леса, и его всё устраивало. И даже сейчас, брошенный друзьями, без денег на счету, с домом, в котором водится какая-то нечисть, и уверенностью в том, что лес его когда-нибудь убьёт… ему всё нормально. Пиздец, нормально всё. Но Господи… Он просто не может позволить Тэхёну плакать. Только не так. Юнги подтягивает паренька поближе к себе, насколько получается — а получается дерьмово, потому что он сейчас лежит, и потому что в принципе ему неловко. У него слишком короткие руки, чтобы нормально обхватить его за плечи, поэтому он обнимает за талию, позволяя себя тоже обнять — так крепко, как Тэхёну нужно, несмотря то, что сейчас слишком жарко, и что Юнги понятия не имеет, как всё исправить. — Всё нормально, — шепчет он в его волосы. Чувствует плечом прикосновение сопливого носа, но это ничего. — Не плачь. Пожалуйста, не надо. — Он… он отпустил тебя, — заикается Тэхён в его плечо. — Из-за меня. Юнги понятия не имеет, какой смысл у этих слов, но знает, что они значимые. — Это неважно теперь, — повторяет он, игнорируя оставшийся в горле кислый ком. — Всё нормально. Всё будет в порядке. Тэхён отрицательно мотает головой, зарываясь носом в изгиб шеи Юнги вместо ответа. Тот, чувствуя себя глупо, прижимается губами к его волосам и оставляет на них поцелуй. Так же делать надо, да? — Всё будет в порядке. — Ты бросил своих друзей, — шепчет Тэхён напряжённым голосом. — Ради меня. Юнги больше нечего сказать, поэтому он молчит. А к тому моменту, как лес наступает, Тэхён успевает уснуть. Они стоят на краю леса. Хосоку, кажется, одиннадцать. Он в порванной неопрятной одежде, весь испачканный землёй, с пугающе голубыми глазами. — Лучшие друзья, — говорит он. Юнги берёт его за руку. — Навсегда, — добавляет. Юнги пытается ответить тем же, но горло оказывается стиснуто, и что-то в лице Хосока меняется, а потом он ощущает, как ударяется спиной о землю, и достаточно сильно, чтобы из лёгких выбило весь воздух. Теперь перед ним взрослый Хосок с забившейся между зубами грязью и лесом там, где должна быть кровь. И он произносит: — Ты мне обещал. Юнги просыпается от звука дёргающейся двери. В неё не бьют, нет, а будто кто-то держит ручку и дёргает на себя снова и снова — дом весь аж трясётся, но замок держится. Остальной мир мертвецки тихий. Хоть Тэхён до сих пор прижимается к плечу Юнги, тот не слышит его дыхание. Не слышно никаких шагов, никакого воя из леса. Только не прекращает дёргаться дверь. Юнги закрывает глаза и жмётся к Тэхёну ближе. Дверь на секунду замирает, дребезжа. Если не замок сдастся, то петли — думает Юнги. А потом… Перед тем, как идти спать, он выставил миску с отваром шалфея около двери и очертил вокруг неё мелом несколько кругов. Юнги слышит, как миска переворачивается. Звенит фарфор. Вода плещется. Внутри дома что-то есть. Жил в Эльхариме, — думает он с бешено колотящимся сердцем. Хоть жидкости в миске было совсем немного, но она плещется туда-сюда так, будто сейчас затопит всё. Юнги прекращает дышать. Человек желтоглазый. Пол скрипит. Меня он учил. — Ю-юнги-хён, — звучит нараспев ему прямо в ухо. Слухи — это проказа. Что-то прикасается к волосам. Юнги хочет закричать, убежать, но всё тело оцепенело, а к груди тяжело прижимается тёплый, несмотря на ледяной воздух, Тэхён. Он не дышит, и глаза у него зажмурены так крепко, что лоб разделился морщинками. Слухи — демоны тьмы, они губят умы. Юнги кажется, что его волосы кто-то расчёсывает пальцами — они тонкие и длинные, снова и снова касаются одного и того же места на виске. Блять. Они ползут вниз, мажут около уха, задевают заднюю часть шеи. Юнги слишком испуган, чтобы даже дрожать. Пальцы настолько ледяные, что холод от них проникает под кожу и в кости, и ему кажется, что он никогда больше не пошевелится. Ему кажется, что он мёртв. Ты не слушай тех демонов, детка, вот и будешь ты ночью спать крепко. Вода в фарфоровой миске плещется до сих пор, а в комнате стоит запах шалфея, дождя и пепла. — Я иду за тобой, Юнги-хён. Юнги дёргается, просыпаясь на рассвете, когда насыщенно розовые лучи солнца пробиваются сквозь шторы. Тэхён до сих пор распластан на нём, но теперь чувствуется его ровное и размеренное дыхание. Он жив. (Но надолго ли?) Юнги дрожащими руками отодвигает от себя Тэхёна, чтобы встать. Тот выглядит невероятно спокойным, хотя можно заметить, что он много плакал ночью. Юнги сглатывает горечь в горле, откидывая чёлку Тэхёна со лба. Ещё сильнее отросла. Я иду за тобой, Юнги-хён. Он подходит к входной двери, видит там нетронутую миску. Шалфей лежит ровно посередине, точно на том месте, где Юнги его вчера и оставил, а вода теперь окрасилась в мрачный зеленовато-коричневый цвет. Ничто не тронуто. Значит, это был сон? Юнги зарывается руками в свои волосы. Жесть какая. Ему казалось, что он сейчас умрёт… Это был не сон. Его голова с одной стороны запачкана засохшей землёй — прямо там, где ощущались прикосновения. Он несётся в ванную, включает свет — тот мигает, но его достаточно, чтобы увидеть. С одной стороны голова выглядит так, будто Юнги валялся в грязи — она спускается сбоку по щеке четырьмя тёмными змейками. Будто вены. Это был не сон. Юнги смотрит на себя в зеркало, где отражаются его ужасающе голубые глаза. — Что за чёрт? — шепчет он, но слова застревают в горле, и звук вырывается лишь жалким всхлипом. Юнги боится моргать, ведь вдруг всё исчезнет, и окажется, что это не происки проклятого леса, а просто у него крыша едет. — Что… Дрожат колени. Если бы он сейчас не цеплялся за раковину так сильно, то уже бы упал. Блять. Он не знает, что делать. У него голубые глаза, на коже земля, и ночью что-то ходило внутри дома. И оно коснулось его. Что-то, что идёт за ним. Теперь он срывается и плачет — по-настоящему плачет. Это больно. Юнги ненавидит плакать. Он трёт глаза, только вот голубой цвет не уходит. Блять, никуда не уходит. Он пытается сунуть голову под кран, чтобы смыть грязь, но она не влазит — да никогда она туда не влазила, какого хера он творит? — но ничего не получается, как надо, и он плачет, как идиот, капая слезами в бегущую воду. Я отпускаю тебя — сказал Чонгук. Ему стоило бы добавить «на растерзание». Он ребёнок, и он в лесу — бежит, несётся, а Хосок не успевает. Руки у них обоих влажные, Хосок плачет, он пытается добраться домой, и… Если он не отпустит Хосока, то лес заберёт их обоих. Примерно в середине дня с неба проливается дождь. Всё такое серо-зелёное. Юнги неподвижно сидит на стуле со своим чаем в руках. Естественно, проснувшийся Тэхён замечает его изменившиеся глаза, как замечает и влажные волосы, и что Юнги, как получилось, отмылся, но глаза у него голубые. Не такие голубые, как у Тэхёна, а ужасного тёмного тошнотворного оттенка. Гром прокатывается по небу, и внезапно раздаётся стук в дверь. Тэхён обеспокоенно смотрит на Юнги, который только пожимает плечами. Можно сразу догадаться: сейчас дождь, и это точно не ребята, так что остаётся лишь один вариант. Тэхён открывает дверь. — Здравствуй, — приветствует его Намджун. — Могу я войти? Юнги вздыхает, поднимаясь со стула, чтобы пойти поздороваться. Тэхён неловко переминается с ноги на ногу, а Юнги думает, что будь он котом, шерсть бы у него сейчас точно стояла дыбом. Намджун выглядит довольно безмятежным, одет как обычно и со своими большими очками на носу, но он совершенно сухой. — Заходи, — приглашает его Юнги, замечая, как Тэхён нервно сглатывает. Намджун переступает через меловую линию и разувается около двери. Тэхён прижимается всем телом к стенке — пытается держаться как можно дальше от него в этом ограниченном пространстве. — Ким-ши, — тихо обращается тот, повернувшись. Юнги напрягается. Какого чёрта он так называет Тэхёна? — Не мог бы ты оставить нас в уединении на некоторое время? Тэхён зажато кивает и уходит в комнату Юнги, закрывая за собой дверь. — Какого хуя, Намджун? — рявкает хозяин комнаты. — Ты не можешь так к нему обращаться! Намджун пожимает плечами с извиняющейся улыбкой: — Ему всё равно. — Да без разницы, — шипит Юнги. — Ещё и спровадил его отсюда! Разве ты не уважаешь старших? Намджун закатывает глаза: — Я просто попросил оставить нас одних. Юнги хочется сорваться на этого загадочного подонка, но спокойствие, которое тот распространяет вокруг себя, какое-то неуютное. У Намджуна на лице вежливая улыбка, однако Юнги вспоминает о предупреждении Сокджина и о том факте, что он совершенно сухой, хотя дождь льёт уже несколько часов, и что не слышно было никакой подъезжающей машины, и… — Ладно, — произносит он с тревогой. — Тогда что ты здесь делаешь? — Сам знаешь, — отвечает Намджун как ни в чём не бывало. Юнги ждёт, что он добавит что-то, но на этом всё. Просто «сам знаешь». Ну да, он знает. — И? Тоже собираешься меня донимать? — спрашивает. Намджун пожимает плечами: — Только если ты этого хочешь, — он смотрит прямо в глаза, цвет которых так и не вернулся к нормальному, и Юнги прекрасно известно, что Намджун смотрит на них и ничего не говорит. — Или можешь сам позадавать мне вопросы. — Вопросы, — фыркает он насмешливо. — Будто Сокджин не предупреждал, чтобы я держался от тебя подальше. Намджун как-то застенчиво трёт шею: — Да, полагаю, он мог такое сказать. И всё. Это весь его ответ. — Так почему ты на самом деле здесь? — интересуется Юнги тихо. — Намджун. — Юнги-хён, — возвращает тот спокойно. Потом делает паузу, будто ждёт язвительных комментариев, а после улыбается чуть более напряжённо и говорит: — Симпатичные глазки. Юнги под его взглядом прикусывает язык, дабы не сказать что-нибудь, о чём потом обязательно пожалеет. — Разве не хочешь узнать про них? Он отворачивается к чайнику, не желая смотреть на эту идиотскую самодовольную ухмылку. — Может и хочу, — говорит. — Хотя какой смысл? Несколько недель назад, помнится, ты не хотел мне ничего рассказывать. — Обстоятельства поменялись, — отвечает Намджун размеренно. Юнги кажется, что если он хорошенько прислушается, то даже сумеет понять, какой на самом деле в них кроется смысл. Что-то вроде «ты больше не представляешь собой никакой опасности». — Допустим, я действительно хочу узнать про этот голубой цвет глаз, — говорит Юнги тихо, пялясь на пламя конфорки. — И ты скажешь мне прямо? Без всякой загадочной чепухи? — Моя работа — делать то, о чём меня попросят, — говорит Намджун так же спокойно. Юнги никогда не понимал выражение «озноб по коже», но сейчас, кажется, чувствует, каково это. Хорошо так прочувствовал. — Так что спрашивай осторожно. Он тяжело сглатывает, вспоминая, как изменилось лицо Сокджина при упоминании Намджуна: — Почему Сокджин тебя боится? Тот хмыкает, чуть ёрзая на стуле: — Полагаю, потому что слишком много знает. — Слишком много? — недоверчиво переспрашивает Юнги. — И что это значит? — Это твой следующий вопрос? — уточняет Намджун. Юнги, обернувшись, видит, что он вопросительно приподнял бровь. — Н-нет, — поправляется он быстро. — Нет, это не вопрос. — Хорошо. Задавай другой, когда будешь готов. Как же нервирует. Намджун вежливо улыбается и бормочет благодарности, когда Юнги наливает ему чай. Дождь приятно стучит. Тэхён в спальне не издаёт ни звука. — Что… что ты сделал с Тэхёном? — выбирает в итоге Юнги этот вопрос. — Почему он вот так… ушёл? — Потому что я попросил его об этом, — отвечает Намджун. — Я же уже говорил. И не подслушивает, потому что я также попросил об уединении. Он в твоей комнате. Можешь пойти и поговорить с ним, если хочешь. Да. Хочет. Только страшно оставлять Намджуна в комнате одного — у него в глазах какой-то блеск, из-за чего Юнги кажется, словно его сейчас проверяют. Он вздыхает: — Даёшь слово, что с ним всё в порядке? — Конечно, — Намджун отпивает глоток чая. — Я всего лишь попросил оставить нас одних. Я же не просил его уйти. А мог — слышит Юнги. И он бы подчинился. Страх Сокджина перед Намджуном обретает всё больше и больше оснований. — Тэхён… — начинает Юнги медленно. — Тэхён знал имя Чонгука. Он знал Чонгука. — Ага. — Как? Откуда? — Они выросли вместе, — отвечает Намджун просто. — Чонгук в храме, а Тэхён в деревне. У Юнги подкашиваются ноги: — Что? Он кивает, будто это элементарнейшее знание. — Но тогда Чонгуку было бы девяносто лет! — не сдерживается Юнги. — Он же выглядит ребёнком! — У него просто такое лицо, не будь врединой, — хихикает Намджун, пока в голове у Юнги всё просто жужжит. — Тэхён тогда притронулся к его руке, — продолжает он расспрашивать, хватая собственное предплечье для наглядности. — И там появились эти чёрные линии. Будто… письмена какие-то. Что это такое было? — Старые заклятия, — говорит Намджун. — Насколько старые? — Старше, чем этот город. И старше долины тоже. — Сколько Чонгуку лет? — спрашивает Юнги. Он помнит Чонгука ещё ребёнком, не может это всё быть правдой. — Ему двадцать один год, — Намджун закатывает глаза. — Могу я дать тебе совет? — Ну давай. — Вопрос, который ты ищешь, это «сколько раз Чонгуку исполнялся двадцать один год?» Юнги массирует виски: — Что за херь? Сколько раз ему было двадцать один? Что за чушь ты несёшь, Намджун? — Математика — не мой конёк, — пожимает тот плечами, — но храму уже несколько сотен лет, и они с Чонгуком одного возраста. — Нет, — хмурится Юнги. — Нет, этого не может быть. Я же его знаю с детства. Он приходил сюда, когда ему было четыре года! — Это верно, — соглашается Намджун, делая очередной глоток. — А ты помнишь, как звали его отца? — Н-нет, — заикаясь, признаёт Юнги. — Он умер слишком быстро, я даже не помню, чтобы встречался с ним. — Его тоже звали Чонгук, — говорит Намджун, глядя Юнги прямо в глаза. — К чему ты клонишь? — Тебе известно, как устроена система храмов и их богов, Юнги? — Намджун пододвигается на стуле, отставляет чай в сторону, чтобы сложить руки на столе. — Ммм? — Нет, — тот хмурится ещё сильнее. — Не знаю. — Ну, в разных местах есть некоторые вариации, конечно, — продолжает он. — Хочешь узнать про бога нашего храма? Бог нашего храма. Юнги прикрывает глаза. В голове постепенно формируется картинка — он явно ошибался, когда считал, что способен понять всю глубину происходящего. — Пожалуйста, расскажи, как всё устроено в нашем храме, — произносит он в конце концов. Намджун сияет. — Ну, — говорит, — в храме всегда есть одна семья, с фамилией Чон. В каждом поколении у них два сына, младшего из которых всегда зовут Чонгук. Это понятно, да? — Ага. — Когда молодой Чонгук проживает пятьдесят месяцев, его отец умирает. Старший сын становится правителем города, но младший остаётся в храме. А кто в храме ещё живёт? — Чимин. — Пак, — поправляет Намджун. Чёрт возьми. Тэхён тоже это говорил. «Ты Пак». — Они всегда держатся рядом с Чонами. — И как это всё связано с Чонгуком? — Чонгук — бог храма, Юнги, — вздыхает Намджун. — Он всегда им являлся. Он встретит в городе женщину, с которой у них будет два сына, а потом повзрослеет снова. — Но они же одновременно жили, — замечает Юнги. — Это что, получается, Чонгук — который ребёнок — поглотил душу своего отца? — Да нет. Они все являются одним и тем же человеком, только тела меняются. — Так он был своим отцом и собой в одно и то же время? — хмурится Юнги. — Что за херота? — Тебе это осознать сложно, — отмахивается Намджун, — но по сути именно так и есть. Однако Чонгук… он совершил ошибку. — Так он, получается, бессмертен? — Это немного несовершенный вид бессмертия, но да, — пожимает он плечами. — Тогда в чём ошибка? — В Чимине. В мальчишке Паков. — Я не понимаю. — Чонгук выбрал любовь к мужчине, Юнги-хён, — поясняет Намджун. — А с мужчиной он детей иметь не может, и не важно, богом является или нет. Вместе с Чимином Чонгук постареет. Он сделал свой выбор. — Сначала ты называешь его богом храма, а теперь говоришь, что он умрёт? — Юнги уже хочется орать. Слишком много всего. Он знал Чонгука ещё ребёнком, который хихикал — так по-детски — над словом «фея». И всё это время он был богом? — Он не умрёт, — качает головой Намджун. — Но правило он нарушил. Это… нехорошо — оставаться в одной форме слишком долго. Ведь чтобы бог мог судить тех, кто от него зависит, очень важно для него их понимать. Ему нужно жить, как они. А быть единственным бессмертным… это неправильно. Ему придётся изолировать себя, отрезать от остальных людей. — Разве именно так боги не должны поступать? — Лично я так не считаю, — пожимает Намджун плечами. — Он знает об ошибке, которую совершил. — А Чимин знает? — спрашивает Юнги. — Естественно, Чимин знает. Его всю жизнь готовили к тому, чтобы он всегда находился рядом с Чонгуком, чтобы помог ему найти кого-то, с кем бы тот завёл детей и продолжил род. — Тогда… если это настолько важно, то почему Чимин… почему он позволил этому случиться? — Для бога любовь очень ценна. Чонгук выбрал любовь к Чимину. А никто не в состоянии контролировать свободу воли, даже бог. Намджун довольно улыбается, будто какой-нибудь долбаный Будда. Юнги же собственный язык во рту кажется толстым и тяжёлым. — Чонгук бог, да? — Намджун кивает. — И он… всегда был богом? — ещё кивок. — Даже когда был ребёнком? — Все имеют право на детство, — отвечает Намджун искренне, — и Чонгук — не исключение. Он был рождён, проживал свою жизнь и умирал множество раз. Стоит ценить счастье, когда есть такая возможность. Юнги грузно облокачивается на стол: — Ебануться просто. — Чудесный чай, — заявляет Намджун, сияя. — Это же из твоего сада? Не против, если я немного возьму домой? — Тогда кто ты в этом цирке? — спрашивает Юнги громко. — Откуда всё знаешь? — Я просто библиотекарь. Веду записи обо всём. — Ну хватит уже говорить загадками, — умоляет он. — Прошу, Джуни. Тот вздыхает: — Слушай, — говорит, — я уточню ещё раз, действительно ли ты уверен, что хочешь знать. Посмотри на ситуацию с такой стороны: Чонгук — бог твоего храма, который защищает весь город. Все здесь ему поклоняются. Так что ты вполне справедливо можешь называть его хорошим, верно? — он смотрит на Юнги выжидательно, пока тот не кивает. — Тогда, следуя этой логике, меня можно назвать плохим парнем. Держись от Намджуна подальше. Юнги трёт глаза, пока перед ними не начинают мелькать пятна. Он хочет спросить. Ужасно хочет… Намджун, в кои-то веки, даёт ответы, но теперь Юнги не уверен, что желает получить их все. — Окей, этого… этого хватит, — он не поднимает взгляд. — Что… так Чимин, по сути, работает на Чонгука? А что тогда с Сокджин-хёном? — На вершине иерархии стоит бог, — объясняет Намджун. — Потом Паки, которые, по факту, кто-то вроде священнослужителей. А ещё есть огромный общенациональный орден, подчиняющийся богам храмов. Ты можешь назвать этих людей… ведьмами, наверное? Нет, погоди. Не можешь. Они, скорее, как охотники на демонов. Хотя не то чтобы демоны вообще существовали. — Демонов нет? — Всё в жизни зависит от перспективы, — говорит Намджун. — Хорошие люди при определённых обстоятельствах могут казаться плохими. — Так Сокджин — кто-то вроде охотника на монстров? — Ну, описание довольно грубое, но примерно так, — Намджун откидывается обратно на спинку стула. — Я не уверен, как тебе это объяснить. Как бы… существует огромная организованная сила, частью которой он является. Она работает по всему миру. И Сокджину дали приказ приехать и жить здесь. — Зачем? — Из-за леса, — отзывается он хрипло. — Но, ещё важнее, из-за того, что из этого леса вышло. Юнги даже не нужно задавать вопрос. По одному взгляду понятно, что подразумевается тут он сам. — Так он действительно был здесь всё это время только затем, чтобы следить за мной? — По сути да, — Намджун ерошит пальцами свои волосы. — Наблюдать за тобой, сблизиться, держать тебя подальше от опасности. Отчитываться Чонгуку и Чимину. — Но не тебе. — Ну, у нас не такого рода отношения, — он слегка улыбается. — Даже Чонгук, на самом-то деле, не любит со мной разговаривать. Чонгук — бог. И ему не нравится разговаривать с Намджуном. — А с лесом что? — спрашивает Юнги, переводя разговор на другую тему. — Что с ним не так? Там призраки всякие водятся, или что? — Лес — это бог, — усмехается Намджун. — Что, блять? — А ты думаешь, богу обязательно нужно быть в человеческой форме? — вздёргивает он вопросительно бровь. — Он находится между горой и двумя лей-линиями, Юнги. Лес — это бог. — Но… не злой? — Не забывай про перспективу, — напоминает. — Есть боги как люди, а есть такие вот. — Я не понимаю, — Юнги снова хочется тереть лицо, но он и так слишком с этим переборщил, и теперь оно всё болит. — Почему он тогда так активничает по ночам? — Потому что у него есть на то причина. Он не уверен, что хочет получить разъяснение этой загадочной фразе. А Намджун будто так и подстрекает. Спроси. Ну давай же. Дай мне возможность показать тебе, насколько этот мир огромный и плохой. — Тэхён, — снова меняет тему Юнги. — Что насчёт Тэхёна? Улыбка Намджуна чуть-чуть напрягается. Будто он на мгновение поморщился. — Когда-то он принадлежал Чонгуку, но… потом кое-что произошло. Он же был в форме, когда ты его обнаружил? Его деревня находилась на другой стороне горы. Во время войны её захватили, а Тэхён… ну, он сбежал в лес. — А потом просто взял и выскочил из него девяносто лет спустя? — Лес не ограничен рамками времени, — говорит Намджун спокойно. — Он может открыться в абсолютно любой момент. А существа из леса — ты зовёшь их Ими, что, полагаю, имеет некий смысл — могут выходить, когда пожелают. — Но всегда только ночью. — У всего свои правила, — он пожимает плечами. — Только нельзя забывать, что всё, находящееся в лесу, — продолжает медленно, с потяжелевшим взглядом, — существует в своём собственном времени. — Ты имеешь в виду что там что-то типа… дополнительного измерения? — Это бог, — напоминает Намджун. — Но, наверное, можно дать и такое определение. — Так почему те существа не покидают лес? — Юнги чувствует, как подступает истерика. Все ответы прямо здесь, перед ним, но ни один не вносит ясности. — Почему Хосок не вышел? — Я уже говорил тебе, — вздыхает Намджун терпеливо. — Лес — это бог. Он разумный, и у него есть собственная воля. — Тогда как выбрался я? Намджун замирает на секунду, пристально разглядывая Юнги. Дождь чуть успокоился, всё вокруг такое умиротворённое и тихое. Домовых фей нигде не видно — только Юнги с Намджуном. Одни. — А ты уверен, что действительно выбрался? — Не неси чушь, — ворчит Юнги, однако знает. Он уже знал. Думать об этом он перестал, когда был помладше, но никуда оно не ушло, так и осталось глубоко внутри. Действительно ли Юнги — весь Юнги — вернулся из леса? — Ты правда хочешь знать? — спрашивает Намджун, но теперь он не такой беззаботный и вежливый. Он понимает, насколько много несут в себе его слова. Юнги тоже понимает. — Да, — отвечает. Намджун вздыхает: — Мин Юнги вошёл в лес, — говорит, — а вышел оттуда ты. — Следуй за поэмой, — говорит голос. — Там ты будешь в безопасности. Поэма? Какая поэма? Он открывает рот, чтобы спросить, но не издаёт ни звука — вместо этого слышится слабая мелодия. Он не может разобрать слов, но она как песня, такая мелодичная. — Следуй за поэмой, — повторяет голос. — Кто ты? — его голос слишком глубокий. Этот голос ему не знаком. Он слышит имя, но не от мальчика из леса — его несёт ветром сквозь деревья. Ю… — Что? — Юнги хмурится. — Что это всё значит? Намджун морщится: — Нелегко объяснить. — Ну уж нет, — возмущается он. — Ты, блять, объяснишь мне, что имеешь в виду, и, мать твою, прямо сейчас. Выражение лица Намджуна мрачнеет: — Ты мне приказываешь? Юнги открывает рот, готовый выпалить что-то ещё, но в доме вдруг резко падает температура, а лицо у Намджуна будто каменное. Угроза. Очередная, блять, угроза. Намджун только что обрушил пиздец какую бомбическую сенсацию, и ничего не объяснил. Но Юнги знает, когда пора отступать. — Нет, — бурчит он угрюмо. — Я тебя прошу. Пожалуйста, объясни, что ты имеешь в виду. Намджун усмехается: — Когда ты входишь лес, то, по сути, переходишь в его владение, — начинает он. — Ты — тот человек, который находится сейчас здесь — вышел. Но ты был другим, когда вошёл туда. Юнги хмурится; руки у него дрожат. — И что это означает? — У тебя же появляются иногда странные воспоминания, правда? — спрашивает Намджун. — Ты, возможно, считаешь их снами, но не совсем уверен. — Не думаю, что это из-за леса, — замечает Юнги. — Скорее всего, это комплекс вины. — Ты потерял там часть себя, — говорит Намджун, склоняясь над столом ниже, чтобы подчеркнуть свои слова. — Ты до сих пор находишься в лесу. Просто здесь тебя больше. Юнги тяжело сглатывает: — Я не… не понимаю. — У меня нет слов, чтобы объяснить, — извиняющимся тоном говорит Намджун. — Прости. Юнги честно не хочет думать о его словах. Слишком всего много. Блять, не стоило спрашивать. Он хочет заявить, мол, всё это чушь, но что-то во взгляде Намджуна даёт чётко понять, что говорит тот чистую правду. Какой же пиздец. — Т-тогда что с Тэхёном? — Юнги аж заикается, сердце у него бешено колотится. — Как он оказался здесь? — А ты думаешь, это Ким Тэхён? — спрашивает Намджун тихо. Он, должно быть, видит, насколько Юнги потрясён, потому что возвращается к своему чаю — тот чуть остыл, так что теперь его можно нормально пить. А Юнги дрожит даже несмотря на эту жару. — Что имел в виду Чонгук, когда сказал «я отпускаю тебя»? Намджун кривится: — Это неприятная часть. — Пожалуйста, — шепчет Юнги. — Расскажи мне, Джуни. — Смотри, — тот вздыхает. — Я уже говорил, что Чонгук, по сути, является богом этого города. А это означает, что вы все — вроде как его собственность. Вы принадлежите ему. И когда ты выбрал вместо него Тэхёна… И договаривать не нужно. Юнги всхлипывает. Глаза щипает. — Ха, так Бог, получается, реально меня покинул? — Нет, — хмурится Намджун. — Бог — это архаичная идея. Ты находился на границе между двумя богами, а он просто… позволил лесу тебя забрать. Лес ведь тоже бог. — Поэтому у меня глаза стали голубыми? — Юнги уже даже не может громко говорить. — Отчасти, — получает такой же тихий ответ. — Это из-за того, что теперь ты полностью принадлежишь лесу. Он пытается вдохнуть, но даже это не получается без дрожи. — Тогда почему я здесь? — Честно говоря, хён, изначально Кимы должны были охранять лес, — объясняет Намджун. — Но твоя мать приехала сюда первая. Эти ведьмы такие непостоянные. Ещё и не принимают «нет» в качестве ответа. — Т-так получается, — Юнги пытается собрать всю кашу в голове воедино, — что существует целая грёбаная ассоциация людей, цель которых посвящена защите богов, их территорий и всякого остального… а я просто случайно оказался здесь? Как и Хосок? — Да, — Намджун кивает. — Тогда что с ним произошло? — Юнги хочет закричать, только его голос звучит так жалко — больше похож на хныканье плачущего ребёнка. — Вы все просто так взяли и позволили ему умереть? — Он… не умер, — вздыхает Намджун. — Он просто больше не совсем Хосок. — Нет, ты не впаришь мне эту чушь, — рычит Юнги. — Вы позволили ребёнку войти туда и умереть? — Это право леса, — огрызается Намджун в ответ. — Вы вошли в материального бога! Ты действительно думаешь, что оттуда можно вернуться прежними? — А для детей исключений нет? — Если бы не было, — говорит он, — тебя бы тут не было тоже. — В таком случае что на самом деле случилось с Хосоком, а? — Юнги уже не представляет, почему так сильно злится. Сам же себе хуже делает. — Если это не тот самый Хосок, тогда что он такое? — У леса нет возможности говорить. Хосок стал его глашатаем. — Что? — шепчет он неверяще. — Но он был просто ребёнком. Намджун допивает чай и ставит чашку на стол: — Ага. — Это всё? — спрашивает Юнги, отчасти желая сейчас заорать, но с него уже хватит. — Или ещё что-нибудь сенсационно важное осталось? — Я могу рассказать только то, о чём ты спрашиваешь, — пожимает плечами Намджун. — Однако, думаю, ты уже закончил. — Это, случайно, не тот самый момент, когда ты признаёшься, что являешься финальным боссом? Он хихикает: — Нет. — Тогда почему ты решил прийти и всё мне рассказать? — спрашивает Юнги, хоть Намджун уже и поднимается, готовясь уйти. Он не отвечает. Ему и не надо. Юнги и так знает, что он больше никакая не угроза. — Вообще, — вспоминает вдруг Намджун, — я принёс тебе кое-какие книжки, которые могут заинтересовать Тэхёна, — никаких книг у него с собой не было, когда он вошёл в дом, но на журнальном столике теперь лежит стопка томов. — Используй их с умом, ну и так далее. — Ага, — отзывается Юнги ошарашенно. Намджун ласково смотрит на него: — Было приятно с тобой повидаться, хён, — говорит он, подходя к двери. На что Юнги лишь кивает, потому что сказаны эти слова как-то тяжело, будто они подводят финальную черту. Намджун понимающе улыбается. — Пока, Юнги-хён. — Пока, Намджунни. — Где ты? — кричит Хосок. — Хён! Хён, вернись, пожалуйста! Мне страшно! Юнги не возвращается. (Боже, как же он жалеет, что не вернулся.) — Тэхён, — зовёт Юнги, стуча в дверь спальни. — Эй. Ты в порядке? Тэхён сидит на полу там, где раньше стояла кровать, повернувшись к окну спиной, и читает книгу. — А. Он… он ушёл? — Да, ушёл. Юнги распахивает дверь как следует и устало трёт лицо. Глубоко внутри у него засело такое чувство, что он знает слишком много. Что он совершил какой-то неправильный поступок. — Понятно, — Тэхён уже дошёл до Наследия — финальной книги из серии Эрагон. Зелёный дракон с обложки смотрит прямо на Юнги, когда Тэхён поднимается и отряхивается. — Вы… о чём вы говорили? Юнги морщится: — Можно сказать, обо всём. У парня удивлённо вытягивается лицо, но он ничего не отвечает. — Он, эм, — Юнги хочется отдохнуть, однако теперь остались лишь те загадки, которые касаются Тэхёна. — Он оставил тебе там книги. — Мне? — тот непонятливо хмурится, хотя всё равно следует за Юнги к столику. Книги оказываются историческими записями. — Это о войне, — шепчет он. — Где он их достал? — Не знаю, — признаётся Юнги. — Он бы не рассказал. Да я и не особо хочу знать. Тэхён понятливо хмыкает и тянется к верхней книге, где на каждой странице оказываются перечислены имена, возраста и даты — список всех завербованных в армию, и чуть позже… — Это же я! — восклицает Тэхён взволнованно, пролистав примерно половину страниц. — Смотри, хён! Это мой портрет! Окей, ладно, это действительно Тэхён. На фотографии цвета сепии он сидит в новенькой форме, а волосы под фуражкой наверняка сбриты. Немного хмурится, будто пытается быть серьёзным, правда для Юнги это выглядит так, будто он вот-вот рассмеётся. Тэхён продолжает листать страницы и вскоре доходит до групповых фотографий, где запечатлена его рота и вообще все солдаты его деревни. Юнги иногда переводит взгляд со страниц на благовейное выражение лица Тэхёна. — Подожди! — говорит он внезапно, останавливая его, чтобы не переворачивал страницу дальше. — Погоди, вернись назад. Покажи последнюю фотографию. Тэхён, кажется, начинает нервничать: — Ты уверен? — Покажи мне, Тэхён, — требует Юнги. Фото старое и заляпанное несмотря на то, что напечатано в книге. На нём пять мальчишек примерно одного возраста — Тэхён из них выше всех и с самыми большими ушами, а его фуражку надел один из других ребят. Но справа сзади от него стоит парень, которого Юнги узнаёт. Он старше и ростом почти такой же высокий, как Тэхён, и не одет в военную форму, однако ошибки быть не может. — Ты знаешь его? — спрашивает Юнги, указывая на парня дрожащей рукой. Тэхён гулко сглатывает: — Да. — Кто он? Дождь до сих пор умиротворяюще постукивает, но у Тэхёна на лице снова появляется то выражение ужаса. Будто он отчаянно хочет этого не говорить. Но говорит. — Это… он был моим лучшим другом, — произносит Тэхён тихо. — Его звали Хосок.