Bad liar

Ванда ходит мягко, как кошка, смотрит так же — задумчиво и гораздо глубже, чем ожидаешь, глядя на нее. Питер знает, что она присоединилась к Мстителям не так давно и что этот факт плодит безумное количество совершенно не ожидаемых проблем и высказываний. Люди требовательны и капризны, эгоистичны и поверхностны. Питер принимает это спокойно, потому что осознает, что за каждой требовательностью и эгоистичностью своя история. Тем сложнее, не видя в людях монстров, замечать то, что они могут делать в адрес тех, кто подставил им свою спину добровольно, защищая и не требуя ничего взамен. Питер думает, что ей, в общем-то, гораздо тяжелей, чем ему. Несколько лет разницы в возрасте с Паркером, еще, по сути, подростком, внезапно делают Максимофф взрослее — в первую очередь в глазах других людей, на них смотрящих, будто прожитые годы добавляют только опыт без эмоций. Люди требовательны, полагая, что она достаточно взрослая, и снисходительно презрительны, считая, что она слишком мала. Ванда молчит и продолжает делать то, что делает, а Питер думает, что ему, в общем-то, гораздо легче. У него есть Адам, у него есть Мэй и Нед. У него есть Мстители, которые, пусть и не зная, кто он на самом деле, оказываются рядом в нужные моменты. У него есть… Питер затаивает дыхание, когда в мыслях промелькивают еще два имени, но добавлять к списку не решается. Он — список — и так огромен. Гораздо больше, чем, должно быть, подобный вышел бы у Ванды. Питер знает про ее брата. Она сама рассказала, когда он спросил ее, почему она решила присоединиться к Мстителям. Ни на одном из сайтов это не написано, ни в одной газете не напечатано. Алая ведьма улыбается и представляет Мстителей наравне со всеми перед целым миром, как защитник человечества. А потом на кухне, очередным туманным утром, в начале весны, Питер сидит на высоком стуле, качает ногой и молча слушает ее рассказ. Она улыбается, как всегда — грива волос огнем усмиренным лежит на спине, болезненно, напряженно выпрямленной. Питер смотрел на переплетенные пальцы, стиснутые до белых костяшек, и слушал-слушал-слушал про человека, которого никогда не знал и не имел и шанса узнать. Потому что человек этот был мертв. И Питеру оставалось только удивляться, как Ванда не ушла за ним. Не потому что не верил в нее — о боже, мог ли он не верить в нее, зная, сколько она пережила даже без той трагедии? Но он слышал, как она рассказывала о нем. Питер слышал, как она произносила его имя, как рассказывала о его улыбках. Питер понимал, до боли жутко понимал, как это — любить настолько сильно, чтобы знать человека до последних движений. Потому что слушая, как Ванда рассказывает о том, как Пьетро в задумчивости взъерошивал волосы, Питер ловил себя на мысли, что Адам в задумчивости стучит кончиками пальцев по столу. Только вот Питер Адама не терял, а оттого перед Вандой неизменно был в выигрыше, в плюсе, будто бы побеждал одной своей принадлежностью к любимчикам Фортуны. И Ванда никогда не была в обиде. Потому что Ванда — Питер честно признавал — была сильнее его. Рассмеялась тогда тихо на его колючий испуг в глазах, которым оброс зрачок как диким шиповником, сжала его ладонь и похвалила за кофе. Пришла следующим утром на кухню и обняла в ответ на его судорожные объятья. И, делая глоток из чашки, смотрела невыносимо понимающе. Питер, успокаивая дыхание, знал, что она понимает его, вероятно, лучше, чем кто бы то ни было из Мстителей. Даже не зная сути всей истории, она, со своим прошлым, лучше понимала, видя его насквозь безо всякой магии, каждый его страх, связанный со семьей. Питер смотрел на нее тогда и, видя осколки пустоты, навсегда застывшие в уголках ее глаз, был неимоверно счастлив, что, затеяв глупую историю с обманом, он не позволил Адаму даже пытаться надеть костюм. Он знал, что и не позволит никогда. Совершенно эгоистично, а вспоминая о самом Питере — нагло… И, безусловно, до безумия абсурдно, но он видел в Ванде кривое зеркало того, каким бы он мог стать. Он старался не думать о том, что когда-то таким может стать Адам. Он замкнулся на мыслях о защите, и Ванда, которой не нужно было никаких заклятий тем утром, читала в его глазах и крепко сжимала ладонь. Каждый страх — как новая строчка в открытой перед ней книге. Питер и не думал скрывать. Он знал, что Ванда поймет его. Может быть, только она. Встречая безмолвно ее по утрам на Базе, вспоминая огонь ее волос под расцветающим ранневесенним солнцем, заваривая ей кофе, прикрывая спину в редких сражениях, присаживаясь рядом на всех вечерних встречах, сжимая ладонь снова и снова наступающим утром… Питер обещал, что список Ванды пополнится еще одним именем. Он не знал, никогда не спрашивал и старался не думать, будто боясь, что мыслями потревожит ее личное пространство и ее мир, сколько в том списке людей вообще. Скольким людям Алая ведьма, защитница человечества, может доверять искренне и беззаветно. Есть ли у Ванды Максимофф семья. Питер не знал, и никогда не думал об этом, запрещая себе. Просто пообещал тогда утром, когда она улыбалась, обнимая его, что станет для Ванды тем, кто всегда поддержит. Обещал себе, ей… обещал Пьетро. Будто мечтая излечить неизлечимые раны. Зная, что придется врать, как и всем остальным, панически боясь, что, в конце концов, она, знающая о доверии больше, чем кто-либо другой, возненавидит его за ложь, он не мог не попытаться стать для нее кем-то большим, чем глупым надоедливым мальчишкой. Иногда он ненавидел себя за то, что пытался привязать к себе и вновь врал. Но, скрывая чутье, реакции, сбегая на патрули и слыша непривычное "Адам" на встречах в альтер эго, Питер, тем не менее, не мог оторваться от нее. Она была огнем, согревающим его, возле которого все страхи, сначала высвеченные до боли, после выцветали и отступали, не в силах противостоять ее улыбке. Питер, вновь эгоистично, выбирал себя и в ответ на свои вымышленные прегрешения отдавал себя же Максимофф. Будучи честным как никогда в тех вещах, в которых временами боялся признаться даже себе, Питер ощущал себя донельзя грязным, снова говоря неправду в таких глупых мелочах. А Ванда, специально просыпавшаяся каждое утро рано в те дни, когда он приходил, сонно клала голову на стол, позволяя солнечным лучам рассвета танцевать на огненной гриве волос, ждала свой кофе и ни о чем особом не думала. Но если бы ей когда-нибудь предложили составить список людей, которым она доверяет, то Ванда первым именем, даже не задумываясь, решительно бы вписала ласковое даже на бумаге Питер Паркер. Потому что Ванда гораздо сильнее, чем Питер думает. Потому что имена мертвых, выжженные в памяти, навсегда только там и остаются и нигде больше. Потому что Ванда учится доверять заново, и, кажется, у нее получается. — Мне кажется, из тебя бы вышел отличный герой, — как-то роняет Ванда мартовским утром. Питер с Адамом снова остались на ночь на Базе — кажется, здесь они теперь проводят примерно столько же времени, сколько и дома. Питер, задумываясь об этом, почему-то чувствует только спокойствие. Может быть потому что подсознательно — совершенно абсурдно — ощущает Базу именно что вторым домом. И когда Ванда нарушает хрупкое равновесие странным предположением, он резко поднимает взгляд, чувствуя, что испугался. Не столько раскрытия тайны, сколько того, что это самое равновесие просто-напросто разобьется. А он, вот сюрприз, ничего не хочет терять. — Почему? — в конце концов любопытствует он. — Ты вселяешь надежду, — улыбается уголками губ Ванда.

***

Тони, не выбрасывая ключей от минибара, но почему-то держа слово, данное самому себе, а потому к алкоголю даже не приближаясь, язвит напропалую, пропадает в лабораториях и грязнет в бумагах от Пеппер и мероприятиях от светского мира, на которых он — вот чудо-то — внезапно даже появляется, чаще всего в угоду той же Пеппер. Пеппер, собственно, голос разума во тьме его невежества, о чем он старательно пытается не забывать, когда Пятница не разрешает шестой раз скинуть ее звонок и вслух зачитывает сообщения. Пеппер — его голос разума, но, конечно, непостоянный. Куда ей успеть за бесконечно быстрым потоком мыслей Тони? Тони сам-то за ним не всегда поспевает: записывает очередную формулу или код, а потом сбивается на середине мысли, потому что поток слишком силен. А может быть потому что Тони просто не способен окончательно отгородиться от этого мира, как бы того не хотел. Тони на Базе бывает все чаще. Не столько по своему желанию, сколько потому, что там в какой-то момент становится удобнее. Взорванную лабораторию в Башне все чинят и чинят, а Тони осознает, что ему уже и без разницы — дверь в его личной лаборатории на Базе такая же удобно крепкая, а отвлекающих факторов меньше: Пеппер-то на Базу приезжает только вечером обычно. Или срывается к нему после очередной сумасшедшей миссии, стабильно раз в пару недель. Так же стабильно он начинает появляться на верхних этажах Базы. Безвкусный кофе оплачивается теперь Паркерами — точнее, их эмоциями. Тони втайне себе как-то признается в порыве приступа радости после случайно урванного девятичасового сна, что Паркеры лучшее, что случалось с ним за последнее время. Если, конечно, не считать Пеппер, добавляет он тогда мысленно. Но Пеппер вне конкуренции. А Паркеры на вершине вымышленного конкурса. Тони интереснее, удобнее, легче, когда рядом есть кто-то из них. Адам ли, Питер. Тони просто комфортнее. Непривычное ощущение. Он вспоминает осень, вспоминает разбросанные инструменты и уставшую от его несносности Пеппер и признает, что Паркеры действительно лучший выбор. Старк не всегда понимает, что именно они для него делают — если уж браться переводить в слова. Приносят кофе? Подают идеи? Молча работают рядом, улыбаются вечером, когда прощаются; не обещают, но всегда возвращаются вновь? Старк только ощущает это — присутствие кого-то рядом. Присутствие, которого его когда-то прошлой весной разом лишили Мстители. Сами Мстители, конечно, никуда не делись. Мелькают в коридорах и на кухне, улыбаются: примирительно, доброжелательно, сочувствующе, понимающе — кто как может и хочет. Барнс не улыбается вообще. Роджерс — тоже серьезен как никогда. Тони напоминает себе каждый день практически, что они пришли к соглашению, но улыбаться его от этого, конечно, никак не тянет. Паркер, наоборот, улыбается всем. Питер, конечно, не Адам. Тони не знает, раздражало бы его сильнее, если бы улыбался Адам, проводящий с ним времени больше всех. В какой-то момент граница стирается. Будучи совершенно разными, они оба до странного быстро дошли до той точки, когда имеют право раздражать Тони Старка. Тони иногда хочется выдать им талон на это право — ему даже кажется, что они бы оценили. Они, кажется, ценят его гораздо больше, чем… чем ценят его все остальные? Чем стоило бы его ценить? Тони разочаровывается в себе и мире чем дальше тем сильнее. Не столько по факту конкретных вещей, сколько просто потому, что больше и делать нечего. Пить и разочаровываться, разочаровываться и пить. Но Тони обещал — Пеппер, себе, миру, всем вокруг. Теперь отвечает. С головой уходит в исследования в кои-то веки, по большей части вполне официально переложив управление на Пеппер, а супергеройство — на ту ораву, что находится в его доме, и исполняет обещание быть Железным человеком. А иногда хочется быть Старком. Или — уже когда руки насквозь пропитываются машинным маслом — просто Тони. Тогда он поднимается наверх, готовит себе кофе, отвлекается на проверку квинджета и звонок Пеппер… смотрит на серьезного Стива, замечает мелькнувшую гриву волос Ванды, слышит шуточки Сэма и ответы Клинта в гостиной, оборачивается на то, как Наташа стучит ложкой, замешивая тесто для очередного кулинарного изыска. И замечает понимающий взгляд Питера Паркера, сидящего — прямо на столе — рядом с Наташей. И иногда он возвращается после этого взгляда в лабораторию быстрее, чем от себя ожидал, а иногда, наоборот, задерживается гораздо дольше. Тони не знает, легче ему от этого типично питерского понимания или сложнее от понимания вообще, но Роджерс и его компания становятся менее невыносимыми, когда рядом Питер. Тони не пьет, не выбросив ключей от минибара, язвит напропалую, проводит на Базе времени больше, чем в Башне, запираясь в лабораториях с Адамом и изредка с Питером, мелькает то и дело на светских мероприятиях и — гораздо чаще — на миссиях, пробует кулинарные изыски Романофф и готовит кофе уже вручную, потому что то, что делает кофемашина, становится вовсе ужасным — хотя, казалось бы, куда еще. Тони живет. Держит, так сказать, обещание.

***

Если бы вы попросили ее описать Питера, она бы ничего не ответила. Во-первых, почему вы вообще ждете каких-то ответов на свои вопросы от ЭмДжей, а во-вторых… вы пытались когда-нибудь описать свет? ЭмДжей иногда до чертиков любопытно — как Питер вообще выжить умудрился в этом мире, с его-то тягой спасать и поддерживать, освещать и любить. Ей временами Питер кажется чудом иноземным, то слишком умудренным, чтобы быть просто подростком, то слишком доверчивым и наивным — даже до семилетнего ребенка не дотягивая. В некоторые моменты он ведет себя до несносного глупо. ЭмДжей хочется искренне пожать руку всем взрослым, которые его воспитывали, и выразить свое восхищение их терпением, потому что столько импульсивности, ребячества, наивности в одном человеке — довольно тяжело. Для тех, кто вокруг, естественно. В любую переделку влезет; сначала подумает, потом сделает и только потом поймет, что подумал неправильно и стоило поступить по-другому. В другие моменты ЭмДжей хочется поблагодарить воспитывавших Питера еще сильнее и пожелать им терпения в три раза больше, чем у них уже есть. Потому что столько искренности, честности, любви в одном человеке — довольно тяжело. Для самого человека и тех, кто им дорожит. Не для окружающих, к сожалению. Потому что всю импульсивность, всю энергию и глупость Питер бережет для бесконечных попыток спасти, обогреть, полюбить. И это не всегда взаимно. Совсем редко, если уж говорить честно. И совмещая в себе все это, Питер притягивает. Заставляет выползти из своей скорлупы, обратить внимание на тех, кто рядом. На него. ЭмДжей, бесконечно разочаровавшаяся в своей провальной школьной жизни, внезапно обнаружила себя вовлеченной в нее как никогда раньше. В ту маленькую реальность — их личную реальность, — где они вместе проводят ланч, перекидываются сообщениями на скучном уроке истории, создав себе чат, провожают друг друга домой по очереди, звонят просто так, без повода, и знают друг о друге если не все, то огромную часть. В конце концов она даже устает ждать подвохов и просто отдается этому — улыбкам двух задротов, заботливо принесенному ланчу от тетушки Питера, который он не забыл, в отличие от своего собственного, занятым благодаря им вечерам, новым идеям для эскизов, новым вариантам провести свободное время. Новым контактам в ее телефоне, локальным шуточкам, изменившимся привычкам. ЭмДжей растерянно наблюдает, как меняется ее жизнь — неуловимо, неизбежно. И, в общем-то, рада. Оказывается, иметь возможность заботиться о ком-то и получать заботу в ответ может быть весьма приятной возможностью, а не неумолимой обязанностью. И когда вечером мартовской ленивой субботы от контакта "Неудачник-ботан" приходит предложение прогуляться… То это заставляет отложить воскресные планы по свободной исторической лекции ради стаканчика с кофе, нью-йоркского весеннего солнца и очередного почти-свидания с иноземным чудом Питером Паркером. ЭмДжей, надо сказать, не имеет ничего против, и, на счастье Паркера, такой настрой сохраняется всю прогулку. — Тебе идет эта прическа, — неловко замечает Питер уже в самом конце, когда небо неуловимо темнеет, а среди деревьев расцветает свет фонарей. — Тетушка научила? — привычно укалывает ЭмДжей, не сдерживая улыбку. — Нет, — Питер светится улыбкой в ответ. — Но когда регулярно проводишь время вместе с восхитительно выглядящими девушками, учишься говорить об этом. — Румянец на его скулах, скрытый вечерними тенями, выглядит очаровательно. ЭмДжей делает глоток уже холодного кофе и внезапно думает, что будет счастлив тот человек, что заполучит Питера себе. Прямо как сейчас, похоже, счастлива сама ЭмДжей. — Ты меня так с ними и не познакомил, — наконец откликается она. — Я думал, это интересно только Неду, — неожиданно растерянно бормочет Паркер. — Обычно ты выглядишь весьма невозмутимой, когда кто-то говорит о супергероях. Хотя, ладно, — он тушуется, — ты всегда выглядишь весьма невозмутимой. — Кто говорил о супергероях? — ЭмДжей лукаво смотрит. — Я вообще-то о мисс Поттс. А ты разве нет? Питер растерянно смотрит на нее пару секунд, а потом улыбается. — Знаешь, — говорит он наконец-то, — ты совершенно очаровательна. Они оба не смогли бы ответить прямо, кто из них был более смущен весь остаток вечера. Но перестать улыбаться не мог ни один из них.

***

— Сложно не обращать на это внимания, — Адам хмур и несносен, но Питер даже не думает уходить, продолжая внимательно слушать. — Знаешь, когда два взрослых человека, супергероя, которыми я восхищаюсь, ведут себя так по-идиотски, будто два ребенка… хотя о чем это я, даже дети себя так не ведут. — У каждого из них свои причины, — Питер осторожничает. За последние полчаса Адам впервые высказал мнение прямо, и сбить его неосторожной репликой — последнее, чего хочется Питеру. — Скажи мне хоть одну причину Тони вести себя так, — процедил сквозь зубы Адам. Питер смотрит непонимающе: — Даже не затрагивая тему того, что мы практически ничего о нем не знаем… тебе не кажется, что то, как поступил Стив — не слишком правильно? — У Стива максимально понятные причины, — Адам не оборачивается к нему. — Сложно, знаешь ли, выбирать сторону логично, когда на одной из этих сторон твой лучший друг, который считался умершим долгие годы и вернулся. — Тони тоже его друг, — мягко возражает Питер, и Адам, наконец, оборачивается. С прикушенной губой и злым блеском в глазах он выглядит непривычно, но продолжает говорить спокойно. — Я не говорю, что Стив поступил правильно. Я говорю, что понимаю Стива. Тони, впрочем, тоже. Но прямо сейчас они просто ведут себя глупо, не желая разбираться с явно существующей проблемой. — Но как бы они это сделали? Такие вещи не забываются просто так, — Питер возражает, но уже скорее по инерции. В этой ситуации он на стороне Адама. Сначала он не слишком обращал на это внимание. Когда бы? Он еле успевал разбираться с тем, что подбрасывала ему жизнь — тест по испанскому, тренировка команды в среду, вечерние патрули, стажировка, горы домашней работы… Питер еле успевал здороваться с кем бы то ни было и совсем перестал высыпаться. Кофе ему по-прежнему было нельзя — Ванда в конце концов начала так искренне ему сочувствовать по этому поводу по утрам, что ему становилось совестно за свой жуткий вид. Но даже все это не смогло затмить того факта, что проблема была. Питер знал о ней не слишком много — не больше обычных жителей Нью-Йорка. Тот период, когда Капитан Америка считался преступником, забыть никто бы не смог. Но после, Питер знал, они весьма быстро разобрались, и команда Мстителей воссоединилась. Но, видимо, лишь на словах. Тони не разговаривал со Стивом и Баки. Практически совсем — редкие реплики во время миссий и формальные обращения на Базе не в счет. Питер как-то попытался спросить об этом Ванду, но та отреагировала настолько резко, что после он не спрашивал об этом вовсе. Не столько по ее словам, сколько по ее взгляду было абсолютно ясно, что тема того времени была чересчур неприятной для каждого из Мстителей, чтобы разговаривать о ней. Но не разговаривать тоже было нельзя. В конце концов, Питер не имел права лезть в их личную жизнь, но та история сказывалась — в первую очередь на доверии в команде. А доверие в их работе всегда сказывалось на результате. — Ну знаешь, Стив или Тони могли бы хотя бы попытаться что-то сделать, — прошипел Адам, отвлекая от мыслей. — Что ты предлагаешь? — терпеливо повторил Питер. — Я не знаю! — Адам повысил тон. — Они взрослые люди, они должны разобраться с этой херней самостоятельно. — Мы могли бы им помочь, — Питер спрыгивает со стола, на котором он сидел. — Знаешь, поговорить… — Мы не будем в это лезть, — злость на лице Адама видна настолько ясно, что Питеру становится жутко. И одновременно хочется злиться, потому что Адам не предлагает ни единого выхода и не дает ничего сделать ему. — В чем проблема?.. — В том, что они оба — упрямые придурки? — Адам отвел взгляд. Питер улавливает это и осознает, что Адам нервничает. Он делает шаг вперед, и Адам взрывается эмоциями — наконец-то, сильно, громко, жутко: — Они оба отшили меня, когда я попытался заговорить об этом! Знаешь, если уж они находятся на миссиях рядом с тобой, я бы хотел знать, что они не будут уходить в свои ебаные травмы прямо во время сражения! Ты не заметил, может быть, но отчетливо видно, что они не могут работать друг с другом! Если они в какой-то момент подставят тебя… — То что? — Питер почему-то злится и не может сдержать слова. Речь льется потоком, и он глотает окончания: — Ты даже не сказал мне об этом, Адам, ты просто выплеснул им это в лицо, так? А может быть у них и есть травма, ты не думал об этом? И они могут подвести разве что себя! И Стив, и Тони гораздо старше и опытнее нас, они могут держать себя в руках! А Питер нет. Питер игнорирует непонимающий взгляд Адама и просто выскакивает из комнаты, разве что не хлопая дверью. Он делает вид, что не понимает своих эмоций, едко кусающих внутренности, но на самом деле он осознает все гораздо сильнее, чем ему бы хотелось. Ебаные травмы. У Питера тоже есть одна такая. Питер ее не хотел, Питер ее ненавидит, Питер знает, что в любой момент может сломаться окончательно и навредить остальным. Питер, в конце-то концов, не Стив и не Тони, чтобы иметь опыт справляться с собой годами. Питеру страшно и до чертиков обидно и что-то внутри разъедает внутренности. Возможно, осознание того, что виноват только он — в травме, в реакциях, даже в этой ссоре. Только он.