#Косатка

      Иммаколета обживалась в новой квартире, постепенно входя в привычный режим. Скуало, который не мог навещать сестру часто, всё-таки звонил ей — бывало что и несколько десятков раз за день. Разговоры шли иногда очень подолгу. И, конечно же, на оплату телефонного счета тратилось немало казённых средств. Что ну никак не могло пройти мимо внимательных «еврейских» глазок Мармона, еще одного коллеги Скуало. Данный персонаж, хоть и выглядел как маленький ребенок, являлся поистине финансовым гением, ни одна монета не проходила мимо. Так же от его внимания не ускользнули хлопоты и переговоры капитана. И, разумеется, списание достаточно крупных средств с личного счета. Откуда у него счет Скуало? Об этом никто не знает, даже сам капитан, но если бы он знал, то Мармон без зазрения совести заявил бы, что за своими личными вещами и паролями нужно следить лучше. И не записывать последние в блокнот.       Поэтому, когда Скуало зачем-то шепотом накричал на Луссурию, затолкав того в машину под смешки и шуточки последнего, хранитель тумана не мог не посмотреть, что же будет дальше. Стоит признать, данное решение оказалось крайне выгодным вложением своего времени. Во всех смыслах.       По пути в ту самую квартирку Скуало слушал щебетание коллеги о том, какая Иммаколета милая девочка. Нежное, прелестное создание, ему так хотелось бы узнать ее получше! И с каждым его словом Суперби злился на Луссурию и ситуацию все больше. Казалось, что ровные зубы скоро сточатся и полетят мелкой крошкой куда-то на руль и к ботинкам.       Ехать было еще двадцать минут по городу, но капитана поездочка уже изрядно потрепала. Нервы шалили, глаз дергался, скулы свело. Трель телефона раздражала неимоверно.        — Может, возьмешь трубку, сладкий? — Луссурия крайне заинтересовано смотрел в окно. В ответ — гордое молчание, граничащее с тихой яростью. — Это уже третий пропущенный.        — Я убью этого мальчишку… — рык, а не голос. Машина остановилась резко. Луссурия успел только глухо вздохнуть и вцепиться наманикюренными пальцами в ремень безопасности. — Да?! Я слушаю! — Буквально минута молчания, за которую можно было наблюдать изменение лица капитана — от раздражения до удивления и далее неконтролируемого бешенства. — Нет! Ты! Дрянной мальчишка, нет! Я занят и не могу встретить тебя!        — О… — Хитро прищуренные глаза из-под очков смотрели прямо на белого от злости капитана. — Неужели к нам гости из Вонголы? Как все интересно!        — Такеши! Паршивец! Японский болван! Сын шлюхи, бросил трубку…        — Такой невоспитанный! Даже не попрощался, а просто поставил перед фактом, как я понимаю? — притворно возмутился Луссурия, прикладывая руки к скулам. — Ну что, рыбонька, мы едем или как?        — Завались! — прозвучало больше похоже на мешанину утробного рыка, стона и порядком охрипшего голоса.        — Спокойнее надо быть, а то совсем у тебя в последнее время нервишки шалят. — постепенно, с каждым словом, беззаботный голос становился все более и более серьезным. — Ты же не хочешь опять в больницу, верно? — Скуало лишь устало выдохнул и прислонился лбом к рулю. Лекарства не помогали от напряжения и стресса. Раньше было немного проще, а сейчас столько всего навалилось… Все так невовремя! Еще и эти мелкие селёдки, будущее наследнички… — Давай доедем до пиццерии, м? Вкусная еда всегда поднимает настроение. Можно взять пасту. Иммаколета любит пасту? Или, — хитрый блеск глаз не укрылся за линзами, — карпаччо?       Еще один тяжёлый вздох послужил ответом. Несколько секунд молчания. Скуало повернул голову в сторону своего верного товарища, наверное, даже друга. Стальные глаза смотрели устало, на бледной коже синели мешки, выдавая полное моральное истощение. Черты лица заострились.       — Из тунца?       — Самый свежий бывает в Пилигриме. Ну так мы едем?       Скупая насмешка и рев двигателя.       — Спрашиваешь.       Оставшаяся часть поездки не была утомительной, скорее наоборот: по радио крутили какие-то песни, что-то лепетал ведущий время от времени, Луссурия молча разглядывал мир за окном и думал о чем-то своем. Тайном. Даже сокровенном. Яркий и сильный, такой, каким и должен быть офицер жесточайшей группировки киллеров. Непредсказуемый и опасный. Но хоть кто-то видел дальше всего этого? Даже — он был уверен — проницательный капитан не вглядывался в то, чем на самом деле был Луссурия. И как относиться к такому ему до сих пор было непонятно. С одной стороны, с ним мирились — с его характером, с тем, как он себя вел. А с другой — это являлось мнимой свободой выбора.       С самого детства что-то неправильное, сломанное было в нем. Не такое. Словно бы в зеркало смотрел не он, а немного другой человек. Как будто душу по ошибке заключили в не его тело. Строгие родители, отец, распускающий руки. Опасный район, где «не такой как все»  значило гораздо больше, чем пара простых затрещин. Доходило до реанимации и смерти самых отличившихся. Но молчать, притворяться и быть тихоней — это был не его путь. Луссурия всегда сиял нестерпимо ярко. До рези в глазах и, если нужно, эпилептического припадка. Да, это он вполне мог устроить. Так сказать, встряхнуть скрытых и явных эпилептиков.       Яркие цвета в одежде, длинные волосы, высокий для парня голос, совсем не мужественный. Стильная, хоть и дешёвая одежда. Он даже сам умел шить! Учился по материнским журналам, которые той отдавала сестра. И все это не дало ему и шанса уйти просто так. Каждый день становился подобен борьбе, жестокой и пугающей. Сколько носов было им сломано? Разбито челюстей, подбито глаз и вывернуто рук? Не поддается подсчёту. Ему просто хотелось быть самим собой. Несмотря ни на что. И свое право он отстаивал кулаками. Даже перед отцом.       Со временем средств на нормальное существование перестало хватать. На работу не брали, кто из-за возраста, кто из-за пугающей натуры. А его семье нужны были деньги. Ему самому они были нужны. И тогда не осталось выбора. Его и раньше не было.       Ринг. Для каждого это слово значит что-то свое. Вообще все слова имеют какой-то свой особый оттенок. Луссурия же мог описать «ринг» целым рядом самых разных ассоциаций. Кровь. Деньги. Риск. Адреналин. Боль. Опасность. Смерть. Даже дракой не назовешь то, чем он там занимался. Избиение? Нет, точно не оно.       Наверное, ближе всего будет — выживание. Каждый делает то, что может. И то, на что хватает ресурсов, самых разных, начиная от моральных и заканчивая финансовыми. Даже при большом желании двери мира элегантности, высокой моды, блеска и шика были плотно закрыты для мальчишки из бедного района. Даже несмотря на огромную любовь и желание — этого так часто недостаточно! А что он еще умел так же хорошо? Бить людей в морду и ломать кости. Выбор был очевиден. Но, оглядываясь назад, Луссурия, конечно же, жалел. И очень многое бы сделал совсем по-другому, если бы ему дали шанс.       А дальше — мафия. Занзас. Вария. И вечный плен тела, которое он не чувствует своим. Рамки, которые не позволят сделать ни одну операцию, чтобы хоть немного сбавить обороты внутреннего конфликта и простой душевной тоски по мечте. Ведь что, если после он будет неспособен драться? Неспособен использовать свою силу? Не будет тем самым Луссурией, бойцом и «Солнцем»? Ответ крайне прост и незатейлив, как и обычно — смерть.       Не выживают такие, как он, после всего, что узнали. Таким мстят самым жестоким образом. И поэтому нельзя привязываться ни к одному живому существу, чтобы потом никому не было больно. Ради безопасности. И, наверное, именно из-за этого негласного правила, Луссурия крайне заинтересовался сестрой Скуало. Как он, эта гордая и неприступная крепость с бушующими волнами соленой воды вокруг, решился на такой шаг? Как он уберег информацию о сестре? Почему нигде не было и намека? Ни в одном личном деле. И ведь Иммаколета может быть и не одной такой спрятанной.       Луссурия мог только догадываться, как на самом деле переживал Скуало о том, что уже кто-то знает. И Суперби готов был поклясться, что если по вине мафии с его сестрой что-то случиться, — он разрубит на куски, превратит в мелкий фарш каждого, кто будет в этом замешан.       Квартира больше была похожа на склад. Около порога стояли коробки: какие-то пустые, какие-то открытые, какие-то полные вещей и мусора. Платиновая блондинка суетилась около шкафа, сортируя и раскладывая вещи. Между бровей то и дело складывалась едва заметная морщинка, когда девушка прикидывала, как лучше организовать пространство. Луссурия же, сидящий на сером диване, комментировал каждую вещь, с любопытством оглядывая впечатляющий гардероб. Скуало на данный момент бренчал инструментами на светлой кухне, устанавливая оставшуюся технику и налаживая освещение. Оттуда то и дело доносились звуки разных мужских голосов на английском и итальянском языках, и младшая Суперби могла поклясться, что слышала еще и немецкий. Нередко можно было услышать и ругательства. Самые разные и непереводимые.        — Выключи уже Ютуб! Он все равно не поможет, — Иммаколета сдула прядь блондинистых волос, которые так настойчиво лезли в глаза и рот. — Квало, может, лучше мастера позвать? Оставь эти пустые надежды, братец. Ремонт — явно не твой конек.        — Ну, Летти, ты же его должна знать получше моего. — Снисходительная улыбка и внимательный прищур на особо красивый шарф, который Луссурия, конечно же, попросит одолжить. — Рыбонька никогда не сдается. Особенно когда ему мешают упрямство и гордость.        — Поговорите еще мне тут! — Громкий окрик с кухни заставил обоих лишь улыбнуться. — Я сделаю эту чертову лампу!       И только крайне заинтересованные темно-синие, почти фиолетовые глаза внимательно вглядывались в происходящее на новой уютной жилплощади. А в голове под капюшоном звонко стучали друг о друга монеты и шелестели купюры. Интересно, сколько процентов Скуало готов отдавать от своей почти честной зарплаты за поистине бесценное молчание?