puzzle box

Минсок любит ежевику. Лу Хань не понимает. Поэтому будит его, едва из-за горизонта лениво выползает предрассветная зелень. Трезвонит, пока хриплый со сна голос на том конце не шлёт его к чёрту вместе с обещанием засунуть грёбаный телефон так глубоко в задницу, что Лу Ханю придётся нанимать шахтёров и устраивать внеплановую экспедицию в недра его бессовестного тела. Лу Хань в ответ только усмехается и обещает, что найдёт самых опытных и квалифицированных, но это когда-нибудь потом, а пока перебивает твёрдым: - Собирайся, через полчаса буду, - и бросает трубку. Улицы тихо дышат утренней пустотой, недовольно провожая жёлтыми глазами фонарей редких прохожих, а Лу Хань безжалостно пихает сопротивляющееся тело в электричку и удовлетворённо вздыхает, глядя на забившегося в угол хмурого Минсока. Он сидит, сгорбившись, зевает в те секунды, когда не супится, и супится в те, когда не зевает. - Куда мы едем? - раздаётся из-под прикрывающей рот ладошки, когда Лу Хань, наконец, опускается рядом и расслабленно откидывается на спинку сидения. - Куда надо. - Домой хочу. - Не хочешь, - отрезает Хань, вздрагивая, когда Минсок придвигается вплотную и зябко жмётся к тёплому телу. - И спа-а-ать. - Так спи, - и подставляет плечо. Минсок явно доволен. Он перестаёт дуть круглые щёки и устраивается под боком у Лу Ханя с максимально возможным в условиях электрички удобством, а Хань забывает, как дышать. Пыльный вагон выплёвывает их где-то между краем света и взлётной полосой в сторону открытого космоса. Лу Хань вытирает вспотевшую ладонь о штанину, берёт Минсока за руку и ведёт сквозь лес, туман и раннее утро. Туда, где вокруг старой вырубки едва ли не гроздьями висит на кустах мелкая, но такая ароматная и сладкая лесная... - Мали-и-ина? - морщась, тянет Минсок и безуспешно пытается выдернуть свою руку из чужих пальцев. - Сколько можно уже? Минсок любит ежевику. Лу Хань не понимает. Чёрная, невзрачная, будто ветром раскиданная по низеньким кустикам. И тут, и там, кажется, а как искать начинаешь - нигде. Словно прячется за зелёными ширмами листьев от тонких пальцев-убийц. Пока найдёшь, обложишь молчаливые сосны матом до самых верхушек и выше, а потом выяснится, что её всю, такую редкую в их краях, давно облазила босоногая шпана из местного лагеря. Так и уйдёшь ни с чем. Разве что с парой сотен шипов на щиколотках и в заднице, потому что устоять, когда ноги колючей проволокой обвивает чёртова ежевика, та ещё задачка. То ли дело малина. При одной только мысли о ней Лу Хань мычит и облизывается, игнорируя недоуменный взгляд Минсока. Не ягода ведь - амброзия в чистом виде. Ароматная, сладкая и по лесу не нужно часами ползать, чтобы хоть треть банки себе отвоевать. Пусть колючая, но не такая же, как эта чёрная пакость без вкуса и запаха. Тропинка, по которой они шустро семенят к знакомой поляне, совсем сужается, когда Лу Хань, наконец, замечает впереди с пол десятка кустов любимого лакомства. Он ловко дёргает ягодки с ветвей, отправляя их прямо в рот, а Минсок нетерпеливо переступает рядом, хмыкая и отворачиваясь каждый раз, как Хань суёт ему под нос эти волосатые бесформенные кусочки. - Ешь, пока дают. - Ежевики хочу, - сообщает Минсок, по-детски притопывая ножкой. - Жуй себе, а я искать пошёл. - Мы малину собирать приехали. - Ты, не я, - уточняет Минсок и всё-таки обходит Лу Ханя, чтобы идти дальше, но тут же оказывается схваченным за запястье. Пальцы впиваются в плетёный браслет, который обязательно отпечатается красным на коже, но не разжимаются, даже когда Минсок протестующе пищит, пытаясь стряхнуть с себя чужую руку. - Не пущу. - Ты заболел? Лу Хань злится. Минсок не понимает. А может просто не успевает. Потому что Лу Хань хватает его за плечи и толкает прямо на блестящую каплями смолы сосну. Последнее, что он помнит, это распахнутые глаза напротив и неровные солнечные пятна на щеках и ресницах... а потом жмётся своими губами к приоткрытым в удивлении Минсока. Наконец-то. Он целует его так, будто в последний раз, хотя на деле - первый. Опасный и красного цвета, как черта, за которую нельзя. Он слишком давно смотрит, слишком давно мечтает и хочет всего Минсока только себе. Так сильно, что ревнует уже, кажется, ко всему, включая ежевику. Лу Хань приходит в себя, когда одна его рука с силой оттягивает тёмные волосы, а кончики пальцев другой гладят кожу живота и груди под чужой футболкой. Приходит в себя, отпускает и едва шевелит деревянными ногами, пытаясь отойти назад. Твою мать. Минсок облокачивается на ствол дерева и застывает, чувствуя, как липнет к спине пропитавшаяся смолой ткань. Лу Хань выволок его из дома вместе с рассветом, затащил в лес, прижал к сосне и поцеловал. Просто взял и залез языком в рот, вылизав его так, что всё внутри теперь кажется малиновым. Вдоль, насквозь и поперёк. - Минсок, я... - Хань нервно облизывается и понимает, что вряд ли сможет объяснить своё поведение. Как такое вообще можно объяснить? Но Минсок и не собирается слушать. Он хватает Лу Ханя за воротник рубашки и дёргает на себя, ловя мягкие губы своими. Чувствует, как внутри разливается что-то, что очень долго бурлило и кипело, пыталось найти выход, нашло и плещется теперь маслянистым океаном в карих глазах. Что-то похожее на... нежность? - Чёрт с тобой, - шепчет он, с влажным чмоком отрываясь от ягодных, таких вкусных губ, и касается кончиком языка маленького шрама под нижней. - Но в следующие выходные мы едем за ежевикой. Минсок любит ежевику, но Ханя - сильнее. Поэтому знает - к концу лета весь погреб будет доверху забит банками с малиновым вареньем.