puzzle box

Первый раз Лухан видит его ночью, когда ребята с работы накидываются до соплей, и Сехун совсем забывает про мальчика в драных джинсах, которого зачем-то приволок на традиционную пьянку в честь окончания особенно сложного для компании месяца. То, что пропитанная дымом и алкоголем золотая молодёжь назвала бы музыкой, шарахает беспорядочными битами по стенам и, отскакивая, бьёт прямо в грудь. Внутренности сворачиваются в тугой комок, подкатывают к горлу, и Лухан едва не задыхается. От этого ли? Количество выпитого медленно переходит пределы разумного, и густой туман в голове крадёт все мысли до последней. Это опасно. Настолько же, насколько эти хитрые с прищуром глаза-зеркала напротив. Они смеются над Луханом, прожигают в нём одно отверстие за другим и совсем не хотят смотреть на свернувшегося калачиком спящего Сехуна, словно бы мстя за то, что о них забыли. Лухан не выдерживает этого взгляда, любопытного и слишком острого, чтобы играть с ним. Потому что, зачем травить, если не его, зачем показывать собственный голод, когда всё равно в итоге уведут из-под носа, отбив яйца на прощание. Он опускает голову и отворачивается, но тут же чувствует холод чужих пальцев под воротником рубашки и тяжесть подбородка на плече. То, что так хотелось услышать, растворяется горячим шёпотом у щеки, и Лухан всё-таки сдаётся улыбке на дне опасных зеркал. Второй раз Лухан видит его утром, когда бессовестно яркое осеннее солнце внаглую лезет сквозь жалюзи. Оно полосами ложится на голый живот, ползёт по коже и, спотыкаясь о пупок, скатывается на простыни. В квартире холод собачий, но тело рядом вертится и упорно скидывает с себя тонкое одеяло, являя глазам Лухана то руку, то ногу, то круглую попу. И это полный пиздец, потому что, глядя на это произведение современного искусства, Лухан вспоминает, почему вот уже полгода не притрагивался к алкоголю - белёсые пятна стягивают светлую в красных отметинах кожу по бокам, вдоль бёдер и по ложбинке между ягодиц. Там, наверное, до сих пор горячо так, что Лухану хочется собрать этот жар ребром ладони и растереть на кончиках пальцев. Он борется с собой с минуту, думает, что устоит, но приходит в себя лишь тогда, когда руки уже вовсю мнут это мягкое, тёплое и упругое. Тело под ним ёрзает и медленно просыпается, а Лухан понимает, что беззастенчиво щупает чужую задницу, не помня даже, как... - Минсок, - глухо мычит в подушку тело. - Знаю, - врёт Лухан. Минсок не отвечает, только жмётся ближе и требует внимания к тому, что только что так сладко мялось под горячими руками Лухана. В отличие от него Минсок помнит всё: и совершенно особенную этой ночью черноту неба, и грязно-жёлтые фары старого такси, и то, как просил целовать, а потом не стесняться - он просто слишком устал один. Разве Лухан не такой же? Один в один, наверное. Потому что Лухан смотрит пристально и думает, что же такого важного он может сказать, чтобы заставить Минсока остаться. Чтобы это белое тонкое тело больше никогда не вылезало из его постели. Но Минсок снова опережает. Потягивается на кровати, чешет голое пузо и встаёт, удачно цепляя с кресла домашние луханевские шорты. - Даже не надейся, что я уйду, - и улыбается же, сволочь такая, одним только взглядом обещая столько всего, что у Лухана трескаются обветренные губы. - Я есть хочу, покормишь? И шлёпает на кухню, виляя задницей в чужих шортах. Минсок появился в жизни Лухана вчера, Лухан в жизни Минсока - давно. Но ему об этом знать совсем не обязательно.