puzzle box

Минсок чувствует себя бесполезным. Каждый вечер, когда огненные глаза фонарей промаргиваются со сна, он смотрит, как оживает город. Как дышит огромным монстром и манит прикоснуться к себе. В просторной квартире под самым небом и окна под стать - от пола до потолка, прозрачные, тонкие. Кажется, дунешь - разойдутся мелкими трещинами по углам. Минсок боялся касаться их раньше, но теперь привык, поэтому горячо дышит на стекло и тут же прислоняется к мутному пятну щекой. Обмотанное вокруг бёдер влажное полотенце почти сползает, но ему всё равно. Минсок в засаде - он ждёт. Ждёт, когда на закате горизонт доест блёклое солнце, и тёмное небо вдалеке взорвётся золотым и красным. Ему больше нравится синий, зелёный или, на худой конец, ярко-оранжевый, но до фестиваля ещё бесконечные четыре дня, и организаторы вряд ли станут запускать то, что поприличнее, прямо сейчас. Минсока устраивает и это. Всё лучше, чем чёртовы фонари внизу. Они как чешуйки на змеиной коже того самого монстра, которые к вечеру вспыхивают всё ярче и переливаются огнями улиц. Это красиво. И раздражает. Потому что Минсок знает этот узор наизусть. Знает, во сколько зажигаются эти жёлтые, вон те красные и ярко-розовая неоновая баба, светящая голыми сиськами над козырьком стрип-бара. Может с точностью до секунд сказать, когда на крыше высотки слева замигают маяками сигнальные огни. С закрытыми глазами перечислит всё то, что обещают вывески магазинов там, десятками метров ниже. И именно это бесит Минсока больше всего - они там, а он здесь. Сидит и вздыхает весь день как, мать её, принцесса в башне. Грёбаная Рапунцель с не самым длинным, в отличие от её шевелюры, членом, на котором едва-едва держится всё ещё влажное после душа полотенце. Только вот у Минсока нет злобного дракона или старой ревнивой стервы-мачехи - у него есть принц, который слишком боится его потерять... Всё это сложно, и Минсоку проще думать, что виноваты фонари и гаснущие в ночи огни фейерверков. Или не думать вовсе. Да и проблематично, когда ключ тихо звякает о дверь, ручка мягко опускается вниз, и в квартиру вваливается Хань. Он хмурится, смешно пыхтит, будто сотню этажей на своих двоих шёл, и Минсок невольно улыбается, тут же забывая про фонари, слепящие неоном вывески и змеиную кожу. - Ты всё пропустил. - Разве они не в выходные запускают? - Хань тоже улыбается, тянет Минсока на себя, чтобы обнять, и кусает круглое плечо. - Эй! Да, но сегодня уже... Всё. Больше говорить Минсок не в состоянии - он тает. От сладкого голоса, от этого взгляда, от мокрого языка на своих губах и горячих ладоней на мягкой заднице. Хань в своей хрустящей белой рубашке, пахнущий весной и немного дымом чужих сигарет (будь проклята эта привычка таскаться с Ифанем в курилку), сводит его с ума. Он жмётся ближе и запускает руки под полотенце, проводит по бёдрам и между ног, касаясь всего, что просит его тепла, а Минсок едва успевает схватиться за строгий чёрный галстук, чтобы удержаться на ногах. - Задушить меня хочешь? - смеётся Хань, выдёргивая помятую ткань из цепких пальцев. Он откидывает полотенце в сторону, подхватывает Минсока на руки и прижимает голой спиной прямо к холодному стеклу. - Дурак, - вздрагивает Минсок. - Холодно же. Лу Хань не отвечает, просто долго смотрит ему в глаза, обещая сделать так горячо, что стёкла в квартире треснут быстрее, чем стакан от кипятка. И не врёт. Обнимает, вдавливая в кровать, и целует везде так, что Минсоку хочется скулить. - Не молчи, ну, - шепчет Хань, замечая всё, как всегда. - Покажи, как тебе хорошо. И Минсок показывает. Он совсем голый и трётся об одетого Ханя голодной до ласки уличной кошкой, мычит что-то непонятное, царапает ногтями пуговки на чужой рубашке и просит-просит-просит. Ему так нравится Хань без рубашки, нравится его грудь и широкие плечи. Нравится смотреть на редкие огни запоздавших фейерверков из-под прикрытых ресниц, пока Хань выцеловывает бархатную кожу бёдер и горячо дышит в пах. Нравится довольно мычать и звать по имени, когда мокрый юркий язык касается слишком нежного прямо между... - Хань! С ним не бывает по-другому. И ненадолго Минсоку кажется, что быть маленькой птичкой в золотой клетке не так уж и плохо. *** Лу Хань чувствует себя ублюдком. Он скатывается с кровати и приоткрывает окно, впуская в комнату свежий весенний ветер и тишину. Выше их квартиры только небо, а шум улиц далеко внизу - не достать. Минсок давно спит, бормоча что-то во сне, а вот Хань не может - ему иногда больно с Минсоком, но хорошо - больше. Он с нежной улыбкой гладит чёрные, взлохмаченные их дикими играми волосы, и кончиками пальцев осторожно, чтобы не разбудить, касается чётких линий имени вдоль позвоночника на шее. Будто за один день что-то могло измениться, и неправильные, чужие иероглифы волшебным образом сложились в правильное "Хань". Минсок не его, и Хань не знает, кого ненавидеть за это. Он понимает, что вот уже два года едва ли не насильно удерживает свою крошку взаперти под совершенно идиотскими предлогами - найдут, поймают, заставят регистрироваться, увезут... серьёзно? Если в звонкие шестнадцать это ещё могло напугать не особо впечатлительного мальчишку из пригорода, то сейчас вряд ли. Лу Ханю скоро четверть сотни - Минсоку едва восемнадцать. У него в крови бурлит, кипит и лопается пузырями молодость. Хань знает, что всё это нечестно, что он не имеет права поступать так, как поступает, но совершенно не имеет над собою власти. Лу Хань должен, но просто не хочет отпускать его. Поэтому и выгуливает периодически, как щеночка, чтобы обязательно видеть, знать и контролировать, чтобы оберегать, но Минсоку этого мало. Он совсем молоденький и хочет туда, вниз, к беспокойным людям и грохочущим машинам. Окунуться с головой в жизнь, утонуть в чешуйчатых складках города-монстра и иметь возможность выплыть самостоятельно. - О чём думаешь? - мурчит Минсок из-под одеяла, сладко потягиваясь. - Ни о чём. - Врёшь. -Да, - просто соглашается Хань и сжимает руку на шее Минсока - обманывать его бесполезно. - Хочу, чтобы здесь было моё имя. - Забудь. - Хорошо, - снова врёт Хань и забывает, что обманывать Минсока... Бесполезно. Но вспоминает это уже на следующий день. - Какого чёрта, Минсок?! - Что? - Ты выходил. - Выходил. - Без меня. - И? - Минсок выглядит слишком невозмутитым и каким-то... далёким. Настолько, что Лу Ханю страшно. - Мы же догов... - Ты врал мне, Хань. - Что? - Он знает, что я есть. Хань открывает рот и тут же закрывает, не зная, что сказать. Минсок тоже молчит, у него брови сдвинуты над переносицей, а губы совсем не улыбаются, и это не апрельская шутка, не маленький безобидный прикол, не истерика даже. Это конец, наверное - именно так Лу Ханю и кажется. Как он не заметил момента, когда чужое отчаяние в очередной раз вылилось через край, заполняя собой всё вокруг? Обычно, когда Минсок доходит до точки, Ханю требуется пара выходных и с полдесятка качественных вылазок, чтобы задобрить лезущего на стены и воющего от тоски мальчишку, а теперь... - Что я для тебя? - Мин... - Я не вещь и не собака, Хань, у меня есть голова на плечах, и она может самостоятельно принимать решения. - Ты не понимаешь. - Это ты, - голос Минсока дрожит и едва не срывается на крик. - Не понимаешь. Минсок уходит. Всего лишь в спальню, но Ханю кажется, что прочь из его жизни. И не зря, пожалуй, потому что, когда он просыпается ночью, постель по правую руку от него пустует, как и половина болезненно сжавшегося сердца. "Я не твой, я его", - Минсок не говорил такого, но Лу Хань слишком хорошо помнит злой взгляд почти чёрных от злости глаз, поэтому сворачивается эмбрионом прямо на полу, ловя голой поясницей ветрами гуляющую по паркету весну. А за окном цветут небесными цветами фейерверки. *** Два дня до выходных Хань не живёт - существует. Ползает по ковру как последняя дворовая пьянь, что, в принципе, недалеко от правды - в желудке вторые сутки ничего ниже тридцати градусов, в голове вакуум, а под рёбрами чёрная дыра, не иначе. С работы звонили трижды, на четвёртый - были посланы нахер через самую узкую задницу из возможных. Не уволят, конечно, но даже если и - Лу Ханю насрать. В субботу он просыпается в постели, и это странно, потому что пол - лучшее решение для сна на грани отчаяния. Он в этом убедился. С кухни доносятся непривычные уже ароматы... еды? Хань вскакивает, путаясь в простыне, и тут же хватается за застуженную поясницу. За плитой хозяйничает Минсок. Он совсем такой же, какой-то маленький по сравнению с Лу Ханем, тонкий и слишком милый в вязаной белой водолазке. Настолько, что страшно подходить - вдруг, сон? Но Ханя уже мало волнуют границы сна и реальности, поэтому он впечатывается Минсоку в спину, пропуская свои руки под его, и трётся щетиной о гладкую щёчку. - Ты вернулся. - Перестань, - недовольно хмыкает Минсок. - Ты колючий. - Прости, - шепчет Хань. Он не отпустит, не хочет, не может. Но всё же расслабляет сжавшиеся тисками руки, когда скользящими по шее губами натыкается на торчащие из-за воротника белые ниточки. - Что это? Минсок поворачивается, долго смотрит в ответ, а потом, поддев водолазку пальцами, стягивает её через голову и всё так же молча демонстрирует потрёпаный бинт. - Что ты сделал? - нервно сглатывает Хань. - Развяжи. Он подчиняется и едва справляется с желанием лечь на плиту или залезть в работающую на двести двадцать по цельсию духовку. Сердце ускоряется разом до максимума и только чудом не останавливается - над холмиком шейного позвонка прямо поверх чёртового имени красуется свеженькое, блестящее ещё "鹿晗". - Татуировка? - Теперь доволен? - шмыгает носом Минсок, прежде чем ткнуться Лу Ханю в грудь. - Глупый-глупый-глупый, - шепчет Хань, прижимая его к себе. - Какой же дурак... - Я? - пищат ему откуда-то из под подбородка. - Я. Эта чертовщина быстро не заживёт, слышишь? - Мне всё равно, что там написано, Хань. И всегда было, - бормочет Минсок, вытирая глаза рукавом. - Я только твой. Помни это.