puzzle box

- Вы в порядке? Минсок вздрагивает и поднимает глаза, напряжённо вглядываясь в нависшее над ним лицо. Яркий свет лампы над головой слепит, не даёт рассмотреть чужака, но Минсок уже слишком устал, чтобы подозревать каждого, поэтому лишь тянет носом воздух, прислушивается к голосам внутри и, не почуяв опасности, успокаивается. Охотники, конечно, ублюдки, но зачастую слишком гордые (и ленивые), чтобы толкаться в метро с простыми смертными. "Лицо" плюхается рядом, повторяет вопрос и трещит ещё что-то на чистом английском, а не понимающий и половины Минсок старательно проглатывает недовольство на тему каких-то левых мудаков, которым активная гражданская позиция и шило в заднице мешают сидеть тихо. Он даже хочет улыбнуться – мол, всё в порядке, бро, не хочешь отсесть – просто заткнись и не лезь больше, – но вместо этого чихает, трёт красный нос о рукав пальто и рассыпается в бесконечных "sorry". Вот чёрт, сейчас только заболеть не хватало. Незнакомец в ответ сочувственно цокает, шуршит чистеньким плащом, выуживая откуда-то новенькую упаковку бумажных носовых, и спрашивает, откуда такой – больной, смешной и с акцентом, а Минсоку проще притвориться, что совсем дурак и не понимает вопроса. Он слишком осторожен, чтобы говорить правду, и на всякий случай пропускает нужную станцию. Не нравится ему этот жизнерадостный тип. Минсок выползает из подземки, как раз, когда бьёт двенадцать, натягивает шапку едва ли не на глаза и кутается в пальто, пряча озябшие пальцы в жёстких манжетах. Холодный ветер дробит дождь на мерзкую морось и лезет за воротник, выгоняя оттуда последнее тепло. Оно собирается вокруг рыжих фонарей-маяков, живёт ещё с мгновенье, а потом растворяется в полночном тумане, потому что осень не переспоришь. А Минсок хотел бы. Поэтому считает скопившуюся в кармане мелочь, покупает кофе и тут же припадает к бумажному стаканчику, обжигая губы и горло. Всё лучше, чем промерзать насквозь в этом мире серых дождей и суровых ветров, чувствуя, как медленно ржавеют кости внутри. Как живут здесь люди, Минсок не понимает, но и жаловаться не собирается. Ему нравятся бесцветные тучи, нравятся красные пятна автобусов и телефонных будок на серой акварели улиц, нравится то, что за эти полгода ни разу не пришлось шубиться по подворотням и вонючим канализациям от чёрных теней Охотников. Последнее, пожалуй, больше всего. И Минсок даже, наверное, гордится собой. Совсем немного, но гордится. Потому что никто из них ещё не бегал от своего Охотника так долго. Настолько, что иной раз, когда трясучка после очередной встречи с Ним сменяется мыслью "я жив", Минсок отказывается верить своему счастью, потому что так не бывает. Не с ним. Кофе остывает, притихший, было, ветер снова лезет под пальто, и Минсок не в первый уже раз думает, что дома лучше, но чем дальше оттуда, тем больше у него времени на… жизнь? У кого-то она точно есть, даже здесь, в Лондоне, кто-то дышит, живёт и спокойно гуляет по улицам, пока он теряется в дождях и туманах и ходит рука об руку с тенью, не смея выйти на свет. Минсок знает, что нельзя жаловаться, что он везунчик и не имеет права ныть, но забывает обо всём, когда слышит тихий шорох плаща за спиной. Проулок, куда он свернул, чтобы спокойно добраться до своей каморки, освещают всё те же рыжие фонари, и чёрный силуэт напротив жмётся к стене, будто специально скрываясь от тусклого света. - Вы забыли это, - шелестит незнакомец из метро. Минсок берёт себя в руки и опускает глаза на протянутый ему… зонтик. Старый чёрный зонтик, какой легко можно стрельнуть в любом бюро находок города, уверенно ткнув пальцем в первый попавшийся и заявив "моё". - О, - выдыхает Минсок и, считая удары собственного сердца о рёбра, кладёт дрожащую ладонь поверх чужих пальцев. – Спас… - Попался. Стаканчик с остатками кофе падает на асфальт, но Минсок этого даже не замечает. Его тут же хватают за локоть и тянут за угол, туда, где обманчиво тёплый свет рыжих фонарей отступает перед чернотой осенней ночи. Глаза привыкают к темноте, иллюзия рассеивается, и Минсок с лёгкостью узнаёт в незнакомце Его. - Ты дурак, знаешь об этом? – Лухан привычно ухмыляется, толкает Минсока к стене и подходит вплотную так, что становится жарко. – Думал, тебя так сложно найти? Минсок не думал и не "сложно", он был уверен, что это практически нереально. Но, видимо, не в том мире, где он – это он, а его Охотник – наглая самодовольная тварь, которая, кажется, продала душу дьяволу, чтобы раз за разом отыскивать свою не-такую-уж-и-изворотливую-жертву. - Даже станцию пропустил, - продолжает издеваться Лухан. – Уловки на уровне детсада, честное слово… - Раз такой умный, давно бы грохнул, и дело с концом. Минсок и правда не понимает, зачем всё это, если сто раз уже мог отправиться к праотцам, радуя перемолотыми в кашу останками родственничков и коллег Лухана по цеху. - Так просто? А поиграть? Поиграть, конечно. Минсок вздыхает и бьётся затылком о кирпичную стену. Мало сволочь, ещё и садист, играет с ним как кошка с мышкой. Сначала выпускает когти, пронизывая липким страхом насквозь, а потом толкает вперёд к мнимой свободе, жизни и людям, а глупый маленький Минсок наивно полагает, что вырвался, а на деле просто играет по чужим правилам и никогда вне клетки, которая… целый мир? Ему и в голову не приходило, что все его ходы могут быть просчитаны на шаг вперёд, а получается, на целых два. Лухан молча – что уже достижение, – но не без самодовольной улыбки жадно наблюдает за сменой эмоций на чужом лице, а Минсок уверен, что ненавидит его. Да, ненавидит. И эту улыбку, и то, как легко Лухан цепляет его здесь и там, и то, как смеётся над ним сейчас, и то, что и сам понимает – он не мог бегать от Охотника так долго. Жертв всегда больше, и их почти не учат скрываться. Охотников же натаскивают, как собак, объясняют, как выслеживать, ловить и уничтожать. Просто потому, что так надо. Когда-то давно, в детстве, Минсок видел старых Охотников, видел шрамы на их суровых лицах и покрытые именами крепкие тела. Кажется, именно тогда он спросил у отца, что это за причудливый орнамент, и никогда не забудет ответ. Лухан же совсем молодой и, наверное, не сильно старше его, но Минсок не знает, сколько чужих имён и жизней скрывается там, под чёрным плащом и тонкой белой рубашкой. Сука, он даже на охоту вырядился как на праздник. За это Минсок его тоже ненавидит. - У, какой взгляд, - кривляется Лухан, зажимая рот ладонью в притворном испуге. – Боюсь-боюсь. - Заткнись и делай своё дело, - выплёвывает Минсок и, гадая, почему Лухан вдруг перестал гаденько улыбаться, закрывает глаза. – Передай своим … - Тихо. - …что… - Я сказал, тихо. Минсок не выдерживает, возмущённо сопит и всё-таки открывает глаза, намереваясь сказать ублюдку столько всего интересного и по теме, что он точно перестанет тянуть с казнью, но Лухан тут же зажимает ему рот и замирает, прислушиваясь. В той части города, где устроился в своей крошечной хибарке Минсок, совсем мало больших домов, дорог и магазинов, но по ночам на улицах ни звука, и они почти сразу слышат едва заметный шорох где-то слева, а потом три большие чёрные тени бесшумными вихрями проносятся мимо над их головами. Минсок ждёт с минуту, удивлённо мычит в чужую ладонь и, изловчившись, кусает Лухана за палец. - Ай, сучонок! - Кто это? - В следующий раз язык оторву. - Охотники? - Да, - кивает Лухан. Он собирается сказать ещё что-то, но даже Минсок чувствует – возвращаются. Лухан хватает его за воротник пальто, тащит за обложенную кирпичом каминную трубу и прижимает собой так, что у Минсока, кажется, от чужого дыхания начинает кипеть и пузыриться кожа на щеке. Он слышит, как приближаются Охотники, судорожно вдыхает, и Лухан, прикладывая палец к его губам, без слов просит: ни звука. И Минсок зачем-то слушается. Они стоят так долго, наверное, целую вечность, но так и не решаются заговорить даже после того, как тени Охотников исчезают за покатыми крышами одинаково-скучных домов. Лухан снова вцепляется в локоть Минсока, тащит за собой по узким коридорам улиц всё дальше и дальше от фонарей, а потом они ныряют в ночь, и ему остаётся только слепо следовать за своей смертью. И если это она, то на этот раз Минсок даже не против. Потому что у его смерти тёплые руки, горячее дыхание, а в глазах такая уверенность, что не пойти за ней кажется безумием, хотя это, скорее всего, очередная иллюзия. Но Минсок всё равно забывает, что нужно ненавидеть. Они едут в такси, потом ловят ледяные сквозняки в метро, петляют по улицам и снова садятся в авто – заметают следы, соображает Минсок. Лухан, так и не сказавший ни слова, привозит его в какую-то бабушкину избушку на краю леса, когда свинцовые тучи за полуголыми деревьями уже начинают едва уловимо светлеть. Он сдирает с вконец обалдевшего Минсока промокшее пальто, вручает полотенце и толкает в ванную. - Зачем? - Ты на кота облезлого похож. - Нет, всё вот это вот… зачем? – бормочет Минсок, комкая в пальцах жёсткое полотенце. – Ты уже сто раз мог… - Мог, - отрезает Лухан и кивает на лавку. – Раздевайся. - Чего? - Одежду снимай, или прямо так будешь? - Не буду. - Вот и раздевайся. - Не буду! Лухан вздыхает, закатывает глаза и опрокидывает на Минсока целое ведро воды – спасибо, что тёплой, – после чего сваливает ради собственной же безопасности. Минсок планирует отомстить, но забывает об этом, когда на выходе его ловят, кутают в одеяло и, уронив на мягкую кровать, выключают свет. Минсоку кажется, что в его лондонском захолустье тихо, но тут, за городом, тишина просачивается сквозь кожу внутрь и, заставляя пропускать удары собственного сердца, позволяет слышать чужое. - Почему их было так много? – шепчет Минсок, изо всех сил пытаясь не заснуть под вкусный треск деревяшек в затопленном камине. – За кем они пришли? - За тобой, - так же тихо отвечает Лухан, не отрывая от него взгляда. Он двигается ближе, щекочет кончиком носа всё ещё красную после тёплой воды шею и горячо выдыхает прямо в чужое ухо, а с Минсока весь сон как рукой. - С какого… - Они решили, что такому херовому Охотнику, как я, нужна помощь. - И вместо того, чтобы позволить им меня… ты… - Да. - Зачем? - Ты мой. Лухан ныряет к Минсоку под одеяло, обвивает руками и торопливо прижимает к себе, готовый побороть любое сопротивление, но Минсок и не думает вырываться. Он изворачивается в чужих объятиях, жмётся щекой к горячей груди и внезапно понимает, почему до сих пор жив. Почему столько лет играючи убегал от своей смерти, когда все, кого он знал, давно превратились в чернильные имена на грубой коже своих Охотников. Потому что он ЕГО. Остальное не имеет смысла.