puzzle box

- Джекпот. Минсок знает, что идиот, но найденная под пыльным резиновым ковриком цветастая упаковка мармеладных червячков в считанные секунды превращает неуклюжую джигу по изломанному трещинами шоссе в танец победителя, а его – в короля мира. Титул шикарный, конечно, но на деле – дрянь, и вряд ли значит что-то для одной-двух орудующих в окрестностях шаек или похожих на обтянутые кожей скелеты бродячих собак, голодно сверкающих глазами из-под завалов. И те, и другие – стаи со своими порядками и законами, но его величество Минсока это сейчас волнует в последнюю очередь – он один, совсем, а значит сам себе король, хозяин и вообще кто угодно, тем более на нейтральной территории, где ни Псы, ни Пустынные, ни кто-либо другой не вправе помешать его ритуальным танцам в честь приятно похрустывающего в ладони пакетика засохшего мармелада в сахаре. Голова кружится – от успеха или голода, Минсок не знает. Желудок второй день живёт своей жизнью и, по ощущениям, планомерно жрёт себя изнутри, а, почуяв съестное, и вовсе заходится жалобным воем. Во рту скапливается слюна, Минсок глотает её, причмокивая, борется с желанием запихать в рот всех червяков сразу и уговаривает себя потерпеть до дома. Потому что собаки вряд ли будут думать дважды, если он подавится или хлопнется в обморок от переизбытка чувств прямо посреди ровных рядов застывшего в вечной пробке автохлама. Ему и так придётся ползти в свою нору не через тоннель, а в обход – слишком уж недобро мечет зелёными стрелами из темноты десяток голодных глаз. Минсок щурится на солнце, вглядывается в тени на песке и разрешает себе прочесать напоследок ещё пару авто, но не находит ничего кроме мусора и оборванных проводов, цветными ежами торчащих из-под приборных панелей. Таких здесь сотни. Покрытые десятью слоями песка и пыли, старые и полуразобранные четырёхколёсные друзья оплошавшего человечества до сих пор стоят вереницей, всматриваясь перебитыми фарами-глазами в чёрное жерло тоннеля в ожидании бежавших в панике хозяев. Минсок до сих пор, засыпая по ночам, пытается представить себе, как это было, как называющие себя людьми существа умудрились превратить мир вокруг себя в то, что он видит сегодня, но скудное воображение отказывается рисовать ему картины далёкого прошлого, равно как и придумывать предкам оправдания. Ну и к чёрту их, хмурится Минсок, отплёвываясь от вьющейся на крыльях ветра пыли, это уже всё равно ничего не изменит, а вот добытый трофей, который он не забывает периодически с нежностью щупать в кармане куртки, ещё как может. Пара дней без воющей в брюхе волчьей стаи – чем не счастье? А если перестать проветривать задницу и отправиться домой прямо сейчас, то имеются все шансы успеть до темноты свернуть к ручью и надёргать немного зелени. Тогда у Минсока на ближайшие дни помимо пересохшего желатина с сахаром на десерт будет ещё и нехитрая похлёбка. Жизнь перестаёт казаться дерьмом, а настроение резко взлетает до небес вместе со звучным: - Крыса! – откуда-то из-за спины. Всего секунду, бесконечную секунду Минсок отводит себе на то, чтобы поддаться липкому ледяному страху, ползущему к ногам со стороны тоннеля вместе с выстуженным непроглядной тьмой ветром. Вторую драгоценную секунду он тратит на то, чтобы обернуться и по заткнутым за обтрёпанные кожаные ремни меховым обрубкам опознать Псов. Их трое или четверо, и все неторопливо движутся вперёд, предпочитая вместо неугодного, видимо, асфальта ступать по крышам поскрипывающих от веса тел автомобилей. Причина, правда, доходит до Минсока не сразу – только вместе с заливистым лаем вмиг озверевших и клацающих зубами псин, он внезапно понимает, откуда у чёртовых ублюдков эти облезлые мохнатые огрызки, и почему тоннельные шавки так ненавидят Псов. С каких пор Северный Грот их территория, Минсок предпочитает не знать, потому что легче от этого не станет всё равно. На третьей секунде он с максимально доступной ему скоростью бросается прочь от недружелюбно настроенных преследователей и в совершенно противоположную от дома сторону – выбора нет. Минсок задыхается, спотыкается, но бежит – не стоять же столбом, – хотя и знает, что догонят, поймают и дальше по списку. Но светлый лик удачи уже повернулся к нему сегодня раз, и он, петляя между машинами, отчаянно надеется на второй. Что мешает одной из собак подпрыгнуть чуть выше и откусить хотя бы пятку кому-нибудь из потенциальных обидчиков. Нет, Минсок не строит иллюзий, он точно знает, чем может закончиться для него эта встреча, и убеждается в собственных догадках, когда уже через полдесятка сотен метров сворачивает за раскуроченный фургон и правой скулой ловит расписанный синяками и украшенный сбитыми костяшками кулак. - Попался. - У нас с такими, как ты, разговор короткий. Минсок честно надеется на это, но короткого разговора так и не выходит. Псы ни разу не верят его тихому «я один», ещё долго пытаются выпытать принадлежность к одной из вражеских шаек и спорят о том, чем, куда и как сильно бить, но уже лежащему лицом вниз Минсоку нечего сказать и после пары дюжин прицельных пинков и ударов. Он сплёвывает кровь на асфальт и сжимается от очередного удара тяжёлых сапог по рёбрам. - Отвечай, ты из Пустынных? Удар. - Из Скаутов? Удар. - Волчья Стая? У Минсока на секунду останавливается сердце. Если бы. Удар. - Вы до завтра тут торчать собрались? – раздается сверху. Удары прекращаются. - Нам нужно быть в лагере до заката, найдите что-нибудь тяжёлое и кончайте его уже. Минсок бьётся лбом об асфальт и даже радуется, что чувствует боль, пока может, потому что ещё чуть-чуть и даже это превратится в непозволительную роскошь. Он успевает попросить кого-то внутри своей головы, чтобы всё было быстро и без лишних движений, когда где-то совсем рядом раздаётся грозный рык, лай и пронзительное: - Ааа, сука! - Какого... - Блядь, Мино, тащи пушку! - Рука, моя рука! - Чёртовы шавки... Кажется, не раз обиженные Псами тоннельные зверюги наконец-то решили забрать своё, хотя бы частично, и Минсок понимает, что будет дураком, если не воспользуется моментом. Он почти без проблем перекатывается на бок, встаёт на четвереньки и отползает за выцветший на солнце голубой фордик. Тело ноет, но терпимо – нужно бежать, пока действует адреналин. Минсок добирается до ближайшей фуры, за которой поднимается на ноги, не боясь быть замеченным – ну, или, по крайней мере, не сразу, – и бежит. Медленно и с трудом, но шаг за шагом увеличивает расстояние между собой и своей почти стопроцентной смертью, пока не слышит вдалеке тонну отборных ругательств и: - Найдите его! Теперь дело за удачей. Минсок мысленно передаёт ей бразды правления, не уставая верить в чудо, и падает на землю у здоровенного пикапа, колбаской закатываясь под высокое днище – достаточно высокое, чтобы вместить его тощее тельце, но слишком низкое, чтобы без должных усилий заметить его сверху. Он лежит долго, слушает скрежет песка под толстыми резиновыми подошвами чужих берцев, грохот металла, гневные крики и жалобные стоны. - Всё, бросайте, сам сдохнет – потом по запаху найдём, если эти с костями не проглотят. - А как же... - Они Чжину всю руку до локтя порвали, как бы заражения не было. Минсок боится шелохнуться, перестаёт дышать, когда мимо проносятся уже знакомые многим частям его тела сапоги, но не рискует вылезти даже когда всё стихает. Адреналин почти перестаёт жечь кровь, и противная ноющая боль медленно заполняет всё его существо, но Минсок только вращает глазами, попутно оценивая налившийся кровью нарядный синяк под правым глазом, и отмирает только тогда, когда вспоминает о спрятанном в кармане куртки сокровище. Он тянется туда рукой, не удерживает жалобный стон, понимая – забрали, и жалеет о том, что не запихал всех червяков в рот сразу, как хотел. Столько тащиться из-за Волчьего Ущелья, чтобы подарить кучку аппетитных засахаренных насекомых четверым мудакам с кулаками вместо мозгов. Потрясающе. Обидно так, что хочется хлюпать носом и реветь, но эти сопли и слюни никому не нужны, а Минсок не маленький и предпочитает расслабиться, отдавшись в лапы дошедшего, наконец, до мозга осознания того, как сильно он устал и хочет спать. Учитывая обстоятельства, в которых он неумело барахтается вот уже который час, отрубаться посреди раскалённого жестоким солнцем асфальта – максимально контрпродуктивно и просто-напросто глупо. Зато, убеждает себя Минсок, можно ненадолго скрыться и от боли, и от обиды, и от всего мира сразу, если получится. Он всерьёз засыпает, совсем не слышит рычащего вдалеке мотора и, сделав над собой гигантское усилие, продирает глаза лишь тогда, когда прямо перед его лицом с громким шарканьем останавливаются два зелёных ботинка, не успевших оставить отпечаток на его покалеченной тушке. Минсок чувствует, как проседает пикап, когда на ржавое крыло ложится ладонь, и видит, как на присыпанную песком выбоину в шоссе опускается острая коленка в почему-то знакомых сто раз перештопанных джинсах. Почти тут же под ступенькой на стойке появляется наглая рожа, и Минсок понимает, что не так с этими джинсами – он сам их штопал. - Здорово, щенок, - хмыкает Лухан, расплываясь в привычной самодовольной улыбке. - Ты...? Откуда? - Вылезай, прокатимся. Минсок в шоке и отказывается отвечать. Он вертится как гусеница и чешет голым пузом по асфальту, уползая дальше под машину, но Лухан проворнее и не скован ржавыми внутренностями древнего автохлама. Он крепко хватает Минсока за шкирку, не обращая внимания на протестующее бурчание, без церемоний выволакивает наружу, прямиком в объятия пыльно-оранжевого марева предзакатного солнца, и тащит за собой. Мысли о побеге Минсок оставляет довольно быстро – он устал, всё тело ноет, будто по нему каток сутки елозил, а Лухан внимательно следит за каждым его шагом, периодически подтягивая к себе за рукав холщовой куртки. Минсок топает следом, украдкой бросая взгляды на широкие плечи. Он знает, что изменился – разве что способность падать на ровном месте не потерял, – а этот чёрт, чтоб его, совсем такой же – тощий, жилистый, возмутительно ловкий по сравнению с ним, таким косоруким и нескладным, и беспредельно самодовольный. Всё так же ослепительно улыбается и смеётся как придурок, когда Минсок неуклюже скатывается с груды бетона, служившего когда-то мостовой. - Куда мы идём? Лухан не отвечает, и когда едва переставляющий ноги Минсок практически решается сказать ему об этом, приводит их на старую заправку и, остановившись, наконец, скидывает пожранный неизвестными науке животными брезент с такого же неизвестного науке транспортного средства собственной сборки, похожего на свалившийся с обрыва квадроцикл. - Отряхнись, ты своей задницей всё масло с той тачки собрал, - брюзжит Лухан, подозрительно щурясь на круглую даже в условиях постоянного голода попу. – Испачкаешь эту крошку, сам мыть будешь. Вода в дефиците, и Минсок усмехается, на автомате спрашивая: - Чем? – и тут же жалея, что вообще открыл рот. - Надо будет – вылижешь. Минсок едва сдерживается, чтобы не послать Лухана в самое дальнее пешее эротическое из возможных с привилегией вылизывать там всё, что его душе будет угодно, но вместо этого только куксится, пыхтит паровозом, но всё-таки снимает куртку и, аккуратно свернув, плюхает на сиденье сзади. Они подъезжают к блестящему удивительно целыми стёклами зданию какого-то ангара уже в полной темноте, и как Лухан угадывает дорогу под одними только звёздами – загадка. Минсок путается в собственных ногах, пытаясь слезть с изрыгающего жуткие звуки металлического монстра, едва не падает, и Лухан, раздражённо цокая языком, снимает его, как непослушного ребёнка с качели, и опускает на пол. По стенам мерцающей змеёй ползёт тусклая гирлянда, и этого света едва хватает, чтобы разглядеть что-либо, но Минсок всё равно жмурится, привыкая. Помещение довольно большое, с массивными колоннами в хлопьях штукатурки и высокими потолками. Знающий, каково это – всю жизнь прожить в норах и пещерах, он мысленно нарекает место дворцом, не представляя, как могли люди раньше жить в домах ещё надёжнее и уютнее, чем этот. - Вот туда, - вдруг подаёт голос Лухан. – В угол. Он не даёт Минсоку надеть куртку, щупает его везде и, вручив завёрнутый в полотенце кусок льда, толкает на заваленный подушками и одеялами матрас. Матрас большой и мягкий, а в нагретом за день ангаре тепло, тихо и пахнет машинным маслом. Всё это облаком собирается вокруг Минсока, заползает под рукава и воротничок футболки, забирается внутрь и наполняет его всего железобетонным спокойствием и уверенностью в завтрашнем дне и даже себе, что само по себе – чудо. Умиротворяющая атмосфера вокруг делает своё дело, почти заставляет улыбаться, и Минсок убеждает себя, что это всё крепкие стены, пуховые одеяла и ощущение защищённости, но откликающееся на чужие прикосновения тело знает и помнит лучше. Лухан без слов заставляет его держать лёд под глазом, медленно ползает пальцами по рёбрам, качая головой, а Минсок лишь искренне радуется, что в мутном желтоватом свете мерцающих огоньков не видно его поджатые губы и горящие давно забытым огнём щёки. Он так и засыпает с роем ненужных мыслей в голове и тёплыми руками на плечах. *** Лухан всё утро листает конструкторские журнальчики, возится в дальнем углу ангара, гордо именуемом им мастерской, и гремит ключами и отвертками, творя из пластика и металла очередной шедевр, который Минсок без колебаний назвал бы чудовищем. Лухан усмехается, оттирает рукавом пот со лба и прячется за здоровенной пластиковой панелью – он следил за Минсоком с рассвета, без конца подтыкал одеяло и устраивал сделки с совестью в попытке заставить себя отвернуться от сведённых над переносицей бровей и трепещущих во сне, серых от палящего солнца ресниц. Следил и не мог не заметить сонный, но очень внимательный взгляд из-за вороха подушек на своей постели. Ему повезло не спалиться – Минсок проснулся, когда Лухан уже закончил в очередной раз теребить несчастное одеяло, вернулся в мастерскую и так и торчит там до сих пор, старательно делая вид, что не замечает его бедного, ёрзающего по простыням, с вероятностью в сто процентов желающего посетить туалет и стесняющегося об этом сказать. - Поздравляю, ты как-то выжил, - салютует Лухан, опускаясь на ящик напротив матраса, и замолкает, наблюдая за тем, как вернувшийся из ванной Минсок едва ли не со скрипом устраивает себе гнездо в куче одеял. – А теперь, будь добр, расскажи мне, какого хера ты там делал? - Искал... всякое. - У Псов под носом? - Северный Грот – единственная связь между Пустынными Землями и буреломом, он был и должен оставаться нейтральной территорией, - вспыхивает Минсок, защищаясь. - Им об этом расскажи. С кем тебя туда послали? - Ни с кем, я один теперь, совсем. - Ты идиот? - Ифаню можно, Тао можно, тебе можно, а мне нельзя? - Минсок, пожалуйста, - серьёзно говорит Лухан, придвигаясь ближе. – Из всех, кого я знаю, ты – последний, кому нужно становиться одиночкой. - Тебя не спрашивали. - Ты просто для этого не создан. - А для чего создан? - Д... не знаю, - запинается он, игнорируя вопросительный взгляд. – Но не для этого. Пауза затягивается, Минсок отворачивается, явно думая, что разговор окончен, но Лухан быстро очухивается и возвращается к полосканию его мозгов, бухтит что-то себе под нос, таская по ангару корявые железки, бомбардирует его вопросами и снова бухтит. - Тебя и за перевал... у кого только совести хватило? - Я сам... - Это явно не Чунмён... Чанёль! Точно Чанёль. - Лухан... - Оправишься, я отвезу тебя за ущелье... - Лухан! - Там кто-нибудь из наших... ваших подберёт. - Не надо за ущелье, просто верни туда, откуда привёз. - Чтобы ты снова Псам на глаза попался? Второй раз живым точно не уйдёшь. - А это уже не твоё дело. - Прекрати, Минсок. Не хочешь в Стаю, отправлю к Исину. - Ты знаешь, где он? - В Срединных Землях за скалами, жив-здоров. - Это хорошо. Минсок впервые по-настоящему улыбается, а Лухан не знает, как сказать, как объяснить, что он вообще не хочет никуда отвозить этого хмурого насупившегося хомяка: ни обратно в Волчью стаю под надзор строгого, но заботливого Чунмёна, ни Исину, к которому чудовищно его ревнует, ни куда-либо ещё. Хочется просто схватить засранца за руку и заставить остаться, но имеет ли Лухан на это право – он не знает. Поэтому просто вздыхает, глядя на в копающегося в своей куртке Минсока. - Ты так и не объяснил мне, кто... - Никто, отстань. - Чёрта с два, имею право знать – я тебя спас. - Я не просил. - И лежал бы сейчас с расплющенной башкой посреди дороги, - Лухан начинает злиться – Минсок ему явно что-то не договаривает. - Ну и пусть. - Кто послал тебя за ущелье? - Я уже говорил: никто. Никто-никто-никто! - Если никто, значит дурак и сбежал сам, - делает вывод Лухан. – Почему? - Никуда я не сбегал! - взрывается, наконец, Минсок и тут же затихает, шмыгая носом. – Старого лагеря не стало, и мы перебрались на перегон, километров двести к северу. Я... я ушёл за водой, после Сехуна всегда я. Ущелье пересохло, водохранилище тоже, я решил идти в долину, за коллектор, вернулся через три дня, нашёл кучу песка, сваленного грудой хлама, тряпок и... это. Минсок снова тянется к куртке и бережно достаёт из внутреннего кармана волчий клык и кольцо с неровной линией пульса – оба на буром от запёкшейся крови шнурке. - Блядь... - Я один, - пищит он всё тише и тише. - Мин... - Я никуда не сбегал. - Тшш, всё, хватит. - Я – не ты, - уже едва слышно шепчет Минсок, ломая повисшую наэлектризованной тучей тишину, а Лухану кажется, что ему слева под рёбра медленно и с чувством загоняют мясницкий тесак. – Я никогда не ушел бы от них сам, не хуже тебя знаю, что не смогу долго один. Они – моя семья. Минсок сворачивается клубочком, пряча лицо в подушках, и это совсем не то, на что рассчитывал Лухан. Всё, что угодно: что смешной и неуклюжий Минсок опять пытался доказать всем, что он не бесполезное приложение к Стае, что снова пытался найти Лухана и вернуть, как было уже не раз, что просто слетел с катушек и взаправду решил стать одиночкой – всё, но никак не то, что Волков больше нет. Он говорит ещё что-то успокаивающее, пытается гладить Минсока по спине, но сдаётся тихим просьбам и уходит, возвращась только после обеда, чтобы застать его ходячее несчастье корчащимся на постели. С ним точно не бывает скучно, никогда не было. - Ты чего? - Ничего, - кривится Минсок и хватается за живот, сворачиваясь на постели эмбрионом. Лухан в два прыжка оказывается перед ним, задирает футболку и, отталкивая чужие руки, аккуратно надавливает над пупком. Если Минсоку внутри что-то перебили, а он вчера не заметил, то им срочно нужно к Исину, и Лухан не может позволить себе не успеть. - Где больно, тут? - Нет, просто... – бормочет стремительно краснеющий Минсок, а потом желудок под ладонью Лухана жалобно стонет на весь ангар. – Есть хочу. Лухан таращит свои оленьи глазищи, пару раз моргает, а потом заливается смехом, ржёт долго и, да, как придурок – он знает. Ребята из Стаи говорили ему не раз. Но вина и правда на нём – он до сих пор ни разу не покормил и без того отощавшего Минсока. - Когда ты ел в последний раз? - Недавно. - Когда «недавно»? - Не помню. Лухан на это только вздыхает, отчитывает дурня в голове назидательным голосом Чунмёна и, скомандовав упрямому голодному волчонку ждать, отправляется в кладовую. Там немного, но он честно готов скормить всё Минсоку и вообще ходить за ним с ложечкой до конца своей сознательной жизни, лишь бы снова видеть круглые щёки и щупать аппетитные бока. И заодно найти хоть кого-нибудь, кто уверил бы его, что останься он в Стае, это ничего не изменило бы, что мягкий и тёплый Минсок превратился в это маленькое заморенное голодом существо по другим уже известным ему обстоятельствам, а не потому, что Лухан ушёл, не сумев примириться с законами Стаи. Что его позорное бегство не изменило бы судьбу Волков, и он бы лежал сейчас где-то между пустотой и ничем, среди оставшегося от ветхих хижин пепла и засыпанных камнями нор, точно так же оставив Минсока один на один с суровым нравом пустыни и звериными законами шаек. Самодельная плитка вкусно шипит случайно пролитой на диск водой, и импровизированная кухня быстро наполняется запахом варёной кукурузы и какой-то лесной зелени, которую Лухан щедро настругал в пустую лапшу. Минсок, завёрнутый в найденную у матраса огромных размеров фуфайку, подтягивается тоже и надолго зависает над кастрюлькой с томящимся в ней чаем из выращенной на крыше ангара ромашки. Лухан улыбается – без этого никак – зовёт за стол и ставит между тарелками консервную банку с ароматным рыбным месивом. Минсок готов сожрать всё, что угодно, но это – амброзия, пища богов в чистом виде. Наверное, именно поэтому их плавно перетёкший в ужин обед проходит молча и обрастает редкими словами только к позднему вечеру, когда оба перебираются в спальный угол, поближе к матрасу и его спасительным одеялам – льющий весь день дождь не даёт солнцу никакого шанса, и быстро остывший после заката ангар превращается в щедро обдуваемый сквозняками холодильник. Лухан качественно укутывает Минсока и мнётся, не осмеливаясь опуститься рядом, но прежде чем он всё-таки разбирается с тем, как поступить, всё уже решают за него: - Ты ложишься? – вопрошает торчащая из ватного кокона голова с похожим на цветок живописным синяком во всю скулу. – Мне холодно. И Лухан ложится, находит под одеялом холодные ладони и прижимается к ним горячими губами, потому что больше не может. Обнимает, забираясь под футболку, целует плечи и шею, скользит вдоль живота, под бельё и, смыкая пальцы кольцом, тяжело и сильно двигает рукой до почти забытого, но такого знакомого сладкого-сладкого: - Лу-хааан...м. Всегда с этим тягучим, как патока «м» на конце, от которого Лухану стабильно срывает болты. Так качественно, что он до рассвета готов мять податливое тело, зализывать ярко-фиолетовые синяки и пальцами собирать влажное тепло между ягодиц, полностью игнорируя неубедительные «хватит» и «не надо», потому что – надо, и Минсок это тоже знает, Лухан уверен. *** - Всё ещё хочешь отвезти меня за ущелье? – прилетает Лухану утром откуда-то из-за спины. - Хочу, чтобы ты остался, - честно отвечает он, перекатывая по ладони волчий клык с кольцом. – Но мы всё же наведаемся туда, когда оправишься. - Зачем? - Смотри, - Лухан бросает ему шнурок и ждёт. – Ничего не смущает? - Ммм, нет. - Кольцо закреплено на шнурке, и оно Чанёля, а клык... - Чонина, - заканчивает за него Минсок, поднимая на Лухана просиявший взгляд. - Не думаю, что это случайность, похоже на... - Знак? - Именно, - улыбается Лухан, возвращаясь в объятия Минсока, и прижимается лбом к чужой груди. – И если так, мы их найдём.