Лучшие враги

— Ну вот, после этого мы на нашу часть и наткнулись, — Коля усмехнулся, — они нас с собой взяли. Бойцы лишними не бывают, сам понимаешь. А Анька на эшелоне домой отправилась с другими освобождёнными, она мне свой адрес оставила. — И du найти её потом? — Конечно, она ведь мне адрес правильный дала, я после победы, как домой приехал, так сразу к ней. — А du мнье? — Что? — Ну… — Клаус смутился и замолчал.       Ивушкин вскинул брови и уставился на него вопросительно. Хотел уточнить, что имел ввиду Ягер, но тут им уже заказ принесли, так что гастрономический интерес в Коле превысил интерес личностный и он любовно принялся выкладывать шашлык на тарелку. — Слушай, Клаус, а почему «ду»? — А? — Ну… ты вместо «ты» «ду» говоришь всё время. — Ах это… — Клаус чуть скривился, когда неосторожно ухватился за шампур, тот оказался горячим. — Ну… понимать… ich не совсем виговаривайт некоторий букви. И эта буква… — Какая? — Ну эта… как будто в живот ногой пинать, в слове «ти». — «Ы», что ли? Ты? — Ja, ja, точно. Ich не любить, то есть не мочь произносить и звучать очень глюпо. Витья всьё время смеяться над произношение. — Витя? — Быть один сторожевой, он караулить наш лагьерь. Он учить нас как это… матные слова и рассказывать много анекдотов. А ich потом просить учить и другие слова и начинать учить рюсский язык. — А «ихь» вместо «я»? — Просто «я», это как «ja», понимаешь? Как «да», и это немного неудобно быть для менья. Никак не мочь привыкайт. — Угмгугм, — пробормотал Ивушкин с набитым ртом, потом махнул рукой и принялся поглощать мясо.       Клаус есть не спешил, вместо этого он украдкой наблюдал за тем, как его собеседник предаётся обжорству. Было так странно и непривычно наблюдать за Николаем в мирной обстановке. За вот таким вот Ивушкиным: спокойным, довольным, сытым и откормленным. Ивушкин в мирном времени оказался ещё более очаровательным. Улыбался он теперь много и открыто, жестикулировал, мотал головой, взгляд не отводил — был самим собой, в общем. Исчезла напряжённость и злоба. И Клаус это чувствовал, хотя по началу, пока они в шашлычную шли, разговор у них не клеился и немцу всё время хотелось уйти, так как казалось, что танкист его всё ещё ненавидит. Но напряжённость ушла, стоило только Коле, с его типичной непосредственностью, отметить, что хромают они вдвоём на одну и ту же ногу так, словно делают это специально и прохожие смотрят на них, как на идиотов. Ягер так не смеялся давно. Они смеялись оба и от этого выглядели ещё большими идиотами. Какая-то женщина даже в сторону шарахнулась, решив, видимо, что столкнулась с психически больными.       И теперь, глядя на торчащие в разные стороны, русые волосы Коли, Ягер понял, почему тогда полюбил его, несмотря на худобу, побои, грязь, и собственный шовинизм. Просто Ивушкин был притягательным от природы. И не только для Клауса. Он в целом был таким… солнечным, что ли. По крайней мере ему постоянно прохожие улыбались, и это было удивительно, потому что Клаус давно заметил, что в СССР вообще не принято незнакомцам улыбаться. А Ивушкину улыбались. Пожилой армянин-шашлычник его вообще начал звать «бухнуть», буквально за минуту проникнувшись к бывшему танкисту дружелюбием.       Ягер чувствовал, что пропадает окончательно. Он надеялся, что может его отпустит после встречи с лейтенантом в обычной жизни, может он в Коле разочаруется, но он ошибся — встреча эта всё только усугубила. — Ты чего не ешь? — лейтенант кивнул головой на шампур. — Ещё горячий, — оправдался Ягер, надеясь, что не слишком открыто и нагло смотрел на собеседника. — Так его горячий и надо! А потом стопарик сверху накинешь, вообще хорошо станет, — Ивушкин тянется к помидорам. — Что значить «накидивать стопарик»? — Клаус напряжённо ёрзает, когда дело доходит до жаргонных выражений, он почти никогда не может правильно понять их значение. — То же, что и «бухать». Ты водку хотел? Вот и пей, — Коля кивнул на графин. — А du? — Не, я много не буду, только за встречу. Меня Анька из окна нахер выкинет, если я нажрусь. Меня после водки того… не очень идёт, короче. Я самогон предпочитаю, он крепче, но отходняк почти никакой у меня.       Клаус какое-то время молчит, снова ёрзает на стуле. Ивушкин смотрит на него вопросительно. Ивушкину таким немца видеть непривычно, он его запомнил другим: спокойным, уверенным и немного презрительным, с извечной усмешкой на губах, увешанного железными крестами и нацистскими орлами. Было странно видеть его в человеческой одежде, и вдвойне страннее было видеть его смущённым и зажатым. И такой Ягер кажется Коле настолько противоестественным, что он не выдерживает и интересуется: — Всё нормально? — Ja, ja — поспешно отвечает немец, кивая головой. — Нормально. — Да ты скажи, не стесняйся, я то вижу, как ты ёрзаешь.       Клаус немного молчит, но потом всё-таки спрашивает: — Что значить «викинуть из окна на хьер»? Анна применять насилие по отношению к тебье? Ich думать, ви жить дружно. — Ну это образно я выразился, — Коля смеётся, — конечно она меня не выкинет никуда, разве что из нашей спальни на кухню, чтоб не храпел. Это выражение значит, что она просто будет очень сердиться и ругаться, понял? — А слово «отходньяк»? — Похмелье. — Тогда понимайт, — Клаус кивнул головой и всё-таки начал изучать шампур с мясом. — А долго ты в плену был? — неожиданно и весьма бестактно спрашивает Ивушкин, прерывая пустой разговор и возвращаясь к неприятной для них обоих теме. — Попаль в сорок пьятом, вернулься домой в пятьдесьят третий. — Да-а-а-а, долго же тебя мариновали, — не без удовлетворения говорит танкист.       Они снова замолкают. Начинают разбираться с шашлыком. Но молчат вовсе не поэтому, просто каждый из них о своём думает. Коля о превратностях судьбы и о том, что время и пережитые события, видимо, Ягера сильно изменили. А Клаус думает о том, что Ивушкин скоро уйдёт. У него ведь привычка такая была: уходить. Вот они сейчас поедят, выпьют, а потом иван встанет и пойдёт домой, к своей семье. А Клаус вернётся к себе домой, в ГДР. И всё. Клаус боится, что встреча эта — разовая акция, он очень хочет попросить у Ивушкина почтовый адрес, чтобы писать ему письма, но стесняется, потому что это будет выглядеть нелепо и странно, а навязываться немец не хотел. — Колья? — М? — А du говорить мне свой настоящий адрес тогда? — Когда? — Ну, тогда, когда ми «бухайт» в моём кабиньете шнапс, ещё в сорок четвьёртом году. Помнишь? Ich спрашивайт у тебья много чего, а du отвечайт. — Нет, — Ивушкин отвечает серьёзно, — я тогда врал. — Почему? — Не знаю… — лейтенант хмурится и видно по нему, что ему очень не хочется про те времена вспоминать. — С чего мне правду говорить было? Я просто так наобум говорил, чтоб ты отстал от меня. — Значить du не из-под Moskau? — Я вообще из Ростова.       Клаус неожиданно улыбается, шрамы на его щеке искривляются, но вид у немца довольный. Почти как тогда, в концлагере, когда он вытягивал из Ивушкина улыбку или шутку какую-нибудь. Коля отмечает это жуткое сходство Клауса из мирного времени с Клаусом из времени военного. А Ягер, не подозревая, какие ассоциации его всё ещё хищная улыбка вызывает в собеседнике, просто радуется тому, что Коля, значит те запросы не игнорировал. Просто Ягер его не по тем адресам их отправлял. Ивушкин тут не при чём. — А баян? — Чего? — Du говорить тогда мне про баян, что du уметь играть на нём. Это тоже била ложь? — И всё-то ты помнишь, — удивляется лейтенант, вскинув брови. — Про баян не врал, правда умею. — Ja ich всё помнить, абсолютно всё, — Клаус тоже грустнеет, думает о том, что конкретно чаще всего вспоминает Ивушкин из того времени. Догадывается, что наверное, ничего хорошего.       Снова они молчат. Потом Ивушкин, не выдержав берёт графин и наливает в две стопки. — Выпьем давай, а то скучно сидим чего-то. — Бухайт, как du виразиться? — Точно, — лейтенант фыркает, — только не много, я же говорил, много не буду. — Ja, ja, ich тоже не много, а то завтра много дел… Zum wohl? За здоровье?       Ивушкин долго смотрит на него, исподлобья, как-то зло, это Клауса даже пугает, он сразу начинает думать что что-то не так сделал. Но потом лейтенант неожиданно начинает смеяться и говорит: — За твою печень, Клаус!

***

      «Только немного, я же говорил, много не буду.»       В голову как-будто спицу воткнули, прямо в висок. Ивушкин дёрнулся, шевельнул рукой, потом понял, что лежит с открытым ртом и поспешил его закрыть, смешно причмокивая. Вставать совершенно не хотелось. У него было такое ощущение, будто его в мешок засунули всю ночь палками били, по крайней мере голова и бока болели ужасно. Что вчера произошло? Он кажется бухал… с кем? Со Степаном? Или с Волчком? Какой сегодня день недели? Выходной вроде… по будням он бы не стал пить. Анька с детьми… у тёщи?       Коля вздохнул и попытался перевернуться на другой бок, решив поспать ещё немного, однако что-то тяжёлое придавило его сверху и сменить позу не удалось. Анька? Она не уехала, значит? Что-то тяжёлое на нём зашевелилось, больно стукнуло локтем в ребро и навалилось на него ещё сильнее, широкой мозолистой ладонью приобняв его за шею, а другой рукой за живот. В щёку ему уткнулось что-то влажное, оно обдало лицо волной горячего дыхания и перегара. Нет, Анька столько не весит, она лёгкая и маленькая, руки у неё нежные и мягкие, и она не пьёт совсем.       Что-то на нём снова зашевелилось, дыхнуло перегаром и ещё раз, как будто специально, стукнуло его в бок. Тогда Ивушкин недовольно зашипел и наугад ткнул это что-то кулаком. Попал по чему-то мягкому. Раздалось ответное шипение, а затем тишину пронзили звуки сломанного радио. По крайней мере так сначала показалось Коле, прежде, чем до него дошло, что эти звуки ему очень знакомы и они подозрительно похожи на немецкую речь, которой он наслушался с избытком за годы войны. — Nein, nein, nein, es ist zu früh um zu arbeiten. Ich habe heute einen freien Tag.       Хриплый сонный мужской голос над ухом Ивушкина как-будто бомбой разорвался, сразу же всколыхнув внутри страх и привычную агрессию. Издав боевой клич, нечто вроде: «За Сталина!», лейтенант, не растерявший сноровки, вскочил с кровати, схватил врага за шею, повалил его на пол и прижал его голову, ткнув лицом в бесконечно суровый советский ковёр, вышитый красно-синими узорами коммунизма. — Ни с места, падла фашистская! — завопил Ивушкин. — Nein, nein! — немец, до смерти перепугавшись спросонья, под Ивушкиным отчаянно забился, замолотил конечностями, попытался голову от ковра оторвать, однако только сильнее носом стукнулся. — Клаус?! — Jawohl…       События вчерашнего вечера сразу же всплыли в памяти. Значит встреча с Ягером не была сном? Они правда вчера напились? Что вообще было? Коля немца конечно сразу отпустил, слез с него, даже принять вертикальное положение помог. Вид у Ягера был такой себе… бомжатский немного, не арийский, короче, совсем. Он был растрёпан, помят, в волосах у него застряли перья, а одет он почему-то был в самый нелюбимый Колин свитер, который ему тёща связала, в каждый сантиметр умело вплетя нити укора, занудства и подозрительности. На свитере красовался вышитый крестиком олень. Нижняя губа у Ягера тряслась, наверное от тошноты, маленькие со сна, опухшие глазёнки смотрели напугано и недоумевающе. Но это было не самым примечательным, нет… Ягер оказался немного покоцан. На его щеке красовался огромный кровоподтёк, губа была разбита, а под глазом наливался знатный фонарь. — Извини, рефлексы… не признал сразу…       Ивушкин растерянно покосился на сложенный узкий диван и задался вопросом о том, как они вообще могли вдвоём на нём уместиться? Ягер что, на нём прямо сверху спал всё это время? Отбитая спина и ноющие рёбра это предположение подтверждали. — Ничего страшного, Колья. Всё быть gut.       Клаус вздохнул, щуря глаза от дневного света, проникающего через завешенные окна. Вид у него хоть и был побитый, одновременно с этим почему-то был очень довольный. Как-то очень уж радостно немец косился на диван, с которого его совсем недавно низвергли на пол. Уши у него почему-то покраснели, это даже Ивушкин заметил. — Помнишь что вчера было? — Так… не очьень, — признался немец, болезненно растирая виски. — И я не очень… мы вроде договорились много не пить? Я нихрена не помню.

***

— У тебя рожа вся побитая, мне кажется, что-то вчера случилось. — Рожа? — Лицо, в смысле. — У тебья тоже, — Клаус дотронулся пальцем до скулы Ивушкина, тот поморщился. На скуле красовался здоровенный синяк. — Мы что, с тобой подрались, или как? — Зачьем? — А хрен знает… чего только на пьяную голову в ум не придёт.       Коля достал из холодильника банку с огурцами, вернулся в комнату, сделал пару жадных глотков рассола, протянул Клаусу, однако тот со стоном отвращения отказался. Он уже раза три в туалет бегал блевать. Его нежный арийский желудок видно под суровые советские реалии приспособлен не был, и вчерашнего вечера не выдержал. Коля ему полпачки активированного угля скормил, однако помогало это слабо, Ягер сейчас возлёг на диван и теперь страдальчески смотрел в потолок, иногда бормоча что-то по-немецки. — Зря ты так, рассол — напиток завтрашнего дня. Выпей и полегчает сразу. — Ich подвергайт это сомнениям, Колья. Эта жидкость не вызывать довьерия. — Слушай, ну по-моему не с тобой мы дрались… ты же в говно напился, ещё быстрее, чем я. А потом... ну точно! — Коля хлопнул себя ладонью по лбу и тут же поморщился, — ты напился и начал на немецком петь что-то, да ещё громко так, во весь голос! Ну, а мужики за соседним столиком услышали и…       Звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине, заставил Колю запаниковать. Анька вернулась! С детьми наверняка! Раньше времени! Ивушкин испуганно заметался по комнате, пытаясь избавиться от улик своего недавнего «преступления». Бутылку, где ещё на дне плескался алкоголь, он засунул в ящик письменного стола. Остатки какой-то закуски непонятного происхождения, отправил туда же. Одежду «гостя», грязную и кое-где порванную, он засунул под кровать, гадая, где же Клаус мог так испачкать и порвать свою рубашку, в драке что ли… Его, кажется, знатно вчера отметелили, прежде, чем Коля, вернувшийся из туалета, всё-таки кинулся на защиту. Быстро поправив накидку на диване, лейтенант схватил Ягера за руку и страшным шёпотом сказал: — Полезай в шкаф! — Зачьем? — Клаус, до глубины души тронутый тем, что Ивушкин, видимо подрался и получил по лицу вчера из-за него, улыбался, как идиот и глупо таращился на ивана своим фингалом, не понимая причин такой паники. — Немедленно полезай в шкаф, я тебе говорю! Анька вернулась! — Это очьень плохо? — Это «капут» и тебе, и мне, если она тебя тут увидит! — Но почему? — Тебе вчера мужики отбили что-то в мозгу? Как она по-твоему отнесётся к тому, что я припёр домой фашиста?! Ты же её тогда убить хотел, забыл уже?! Да и вообще, в целом, это немного странно, не находишь?!       Клаус, услышав про фашиста, покраснел, цветом сравнявшись с советским флагом. Он хотел было что-то возразить, или как-то оправдаться, однако Коля его слушать не стал, схватил за руку и затолкал в шкаф, напоследок наказав сидеть тихо. Ягер его совету последовал.       Здесь было темно, пахло гуталином, деревом и пижмой. Немец нащупал что-то меховое и тёплое, потянул на себя и зарылся в мех лицом. Как ни странно, выходить из шкафа он не особо хотел, даже не смотря на то, что сегодняшний день у него был плотно расписан. Он вообще, если бы ему разрешили, поселился бы тут навсегда. Чтобы быть поближе к Ивушкину. Сердце его радостно замирало в груди от осознания того, что их с Колей встреча не закончилась простой попойкой. Они нашли на свои пятые точки приключений, а теперь Клаус сидел у Ивушкина дома, на нём был надет его свитер и у них появилось первое общее воспоминание, никак не связанное с войной. Им будет что вспомнить в другой раз, больше не надо будет искать тему для разговора, чтобы никак не затронуть при этом неприятное и болезненно прошлое.       Смел ли он рассчитывать на такой счастливый для себя исход? Ведь это давало надежду на то, что возможно они ещё увидятся. По крайней мере их взаимоотношения точно теперь перешли формальную черту, Ягер даже смел предполагать, что такая череда совместных приключений возможно введёт его в круг не просто знакомых, а приятелей или даже товарищей Ивушкина. Мысли о том, что спали они вместе, в обнимку, вообще вызывала внутри Клауса чувство эйфории, заставляя его сердце подпрыгивать где-то в глотке, а внутренности в животе скручиваться в тугой сладкий узел. Давно знакомое щекочущее ощущение заставляло улыбаться. Сейчас он чувствовал себя немецким шпионом, который хитро прокрался в советский штаб и смог втереться в доверие командира.       Слушая, как Анна начинает что-то выговаривать Коле, немец, сидя в шкафу, в обнимку с шубой, сам не заметил, как задремал. Снился ему почему-то вчерашний усатый армянин-шашлычник. Он разговаривал на немецком, пил шнапс из бутылки и спрашивал у Клауса, почему тот не закрыл ворота концлагеря, ведь теперь все заключённые убежали. Клаус отвечал ему, что давно там уже не командует и вообще сидит в плену у коммунистов, а значит дверь кто-то другой не закрыл. Армянин смеялся и говорил, что обязательно всё расскажет Ивушкину. Клаус не понимал, при чём тут Ивушкин, он пытался спросить об этом шашлычника, но тот почему-то запел советский гимн и швырнул бутылку в стену, прокричав: «Клаус капут!».