Лучшие враги

— Ты пил. — Ну не так, чтобы… — Нет, не пил даже, бухал ты, как свинья самая последняя. — Мы только по одной с мужиками вчера… — Ты вчера напился, а ещё ты потом подрался с кем-то, — Аня стоит перед зеркалом и сосредоточенно вынимает многочисленные шпильки из волос, руша сложную конструкцию, бывшую причёской. На Ивушкина она смотрит через зеркало, недовольно сверкая тёмными подведёнными тушью глазами. — Я честно хотел чуть-чуть, Ань…       Коля со вздохом облокачивается о стену, стараясь не морщиться от головной боли. Однако на Анну смотрит, любуется. Когда она что-то делает с волосами, стоя перед зеркалом, он почти всегда не может не смотреть, особенно, когда она волосы собирает на верх и открывает шею.       Про Клауса, сейчас сидящего в шкафу, лейтенант старается не думать, только надеется, что его не затошнит опять. Коле эта встреча всё ещё кажется нереальной и сейчас, думая о том, зачем он вообще позвал немца пить, Коля думает о том, что это как-будто не он был. Ну не мог же он так просто пойти и напиться с фрицем, правда? И зачем он из-за Ягера в драку полез, спрашивается? Не убили бы его, ну побили бы чуть-чуть, так нефиг было стены шашлычной своим поганым языком осквернять, додумался тоже на немецком петь, провокатор хренов. У людей травма такая моральная, да и физическая у многих, а он… — С кем подрался? — Если честно… не помню, — Коля виновато улыбнулся. — Ты ведь кое-что другое не забыл? — Анна фыркнула, но тоже улыбнулась, впрочем как-то слишком спокойно, как будто затишье перед бурей началось. — Нет…? — Моя мама, Ивушкин! Мы из её дома все вместе к нам поехали, мы же договаривались! Она с детьми на детской площадке осталась, скоро они вернутся!       Затишье как началось, так и закончилось. Похоже она всё же злилась. По крайней мере смотрела на Колю, агрессивно сверкая глазами, и ещё губы в трубочку сжала, что было признаком крайне для Ивушкина неблагоприятным. Вспомнив, про то, что сегодня к ним должна была приехать Ольга Борисовна, Ивушкин обречённо застонал и откинул голову назад, тут же стукнувшись затылком о стенку. — Блин, я правда забыл! — Ты же знаешь, я не против твоих времяпрепровождений с друзьями, — Аня закатила глаза, вспомнив, видимо, их последнюю встречу со Степаном, — но мама и так не лучшего мнения о тебе, после того случая со стремянкой! Что она по твоему скажет, если учует этот перегарный дух, которым от тебя за версту разит? Она решит, что я вышла замуж за алкоголика! — Да я просто… — Один раз, Ивушкин! — Аня сжала в руках шпильку, начав закипать, — один раз в месяц, именно в эти выходные можно было не пить?! Ты же знаешь, мама очень интеллигентный человек! Ты себя в зеркало видел?!       Со шпилькой в руках она выглядела ещё более пугающе. Ещё более дурным признаком, кроме сжатых в трубочку губ, было то, что она его по фамилии начала называть. Конечно, на матерную ругань Аннушка пока ещё не переходила, но это она вообще только два раза делала за всю их совместную жизнь: когда Коля коляску с мелким забыл во дворе и когда он все цветы дома заморозил, оставив окно открытым настежь зимой. — Не понимаю, я так часто тебя о чём-то прошу?! Я тебе так часто что-то запрещаю?! В баню друзьями? Пожалуйста! На эту идиотскую рыбалку с Демьяном? Пож…       Надвигающийся шторм, которым вот-вот готова была разразиться Анна, в девичестве Ярцева, прервал громкий чих, донёсшийся из гостиной. Ивушкин вздрогнул, как-то напугано покосился на дверной проём и нервно сглотнул. Аня замерла у зеркала, так и не вынув последнюю шпильку из волос. — У нас кто-то дома есть? Вы что, прямо здесь пили?! — Ты о чём?       Коля сделал вид, что не заметил и вскинул брови, правда это вышло настолько наигранно, что Аня, даже если бы и решила, что ей послышалось, теперь на сто процентов могла быть уверена: кто-то действительно чихнул. Врать Ивушкин не умел совершенно. Лицо у него сразу же делалось глупое и при этом парадоксально хитрое, что выдавало все его намерения с потрохами. — Кто-то чихнул, ты что, не слышал? — Нет… — Так вы тут прямо пили?!       Аня, движимая праведным гневом, метнулась в гостиную. Ивушкин схватил её за предплечье и попытался удержать. — Ань, да нет тут никого, тебе показалось!       Он так сильно разнервничался, что это как-то Аню насторожило, что ли… По крайней мере он так не волновался никогда, даже если косячил очень сильно, да и дружков своих непутёвых он прятать бы ни за что не стал. Метнув быстрый взгляд на подозрительно аккуратно застеленный диван, застеленный при чём пледом, который вообще тут никогда не лежал, а так же на две мятые подушки, Ярцева стала подозревать. Она прищурилась и внимательно посмотрела на побледневшего супруга: — Где она? — Кто? — Баба эта, кто ещё?! Где ты её прячешь?! — Баба? — Ивушкин искренне опешил от такого поворота событий, даже опрометчиво выпустил её предплечье, предоставив этим свободу действий — Ты с бабой какой-то пил вчера! Я дура, по твоему?! Вы тут на диване спали ночью, иначе ты бы в жизни его пледом застилать бы не стал! Ты любовницу завёл! — Да какая любовница? Ты совсем что ли с ума сошла? — Синяк тебе её муж поставил?! Или это у вас игрища такие были постельно-диванные?!       Аня встала посреди зала, сложив руки на груди и цепким взглядом окинула помещение, видимо рентгеном пытаясь просветить все укромные уголки на предмет нахождения в них этой самой любовницы. С её позы можно было статую ваять. Взгляд её метал молнии гнева. Молнии эти были настолько испепеляющими, что пустив их по проводам, вполне можно было бы обеспечить электричеством какой-нибудь небольшой городок на несколько лет вперёд. Однако обыскивать гостиную товарищ Ярцева не спешила, видимо сама ещё не совсем уверенная в своей правоте.       И может всё бы обошлось, может быть, постояв в позе статуи и послушав тишину, она бы остыла и решила бы, что ей правда показалось на нервной почве. Коля, скрестив пальцы, молился, чтобы Ягер себя не выдал. Однако проклятый фашист, видимо, не разрушив в своё время Москву, теперь их брак решил разрушить, поскольку чихнул он во второй раз ещё сильнее, даже не попытавшись хоть как-то заглушить звук, громом донёсшийся из шкафа. — Попалась, потаскуха аморальная! — Ярцева коршуном кинулась к шкафу, хватая на ходу утюг с полки, видимо намереваясь «любовницу» хорошенько проучить. — Я тебе покажу, как по чужим мужьям шастать, дрянь такая!       Она торжественно распахнула дверцу шкафа и заметив, что разлучница ещё и в наглую зарылась в норковую шубу, подаренную Колей на их годовщину, Аня, издав боевой вопль, ткнула в шубу утюгом.

***

      Клаус сидит в шкафу, дышит нафталином и слушает, с гордостью осознавая, что понимает каждое слово из этой речи, когда-то, в том ангаре, казавшейся ему неразборчивой мешаниной звуков. Ему немного стыдно за то, что Колю ругают из-за их совместной попойки. Чувство эйфории притупляется и на смену ему приходит что-то мутное и тёмное. Это что-то подъедает изнутри и горечь во рту вызывает, становится противно на душе. Это зависть, один из её оттенков — самый чёрный и густой, как-будто тушью неразведённой мазнули по бумажному листу. Когда Ягер слышит оправдательные ноты в голосе Ивушкина, ему почему-то становится ещё чернее. Они, получается, уже так давно вместе. И всё это время, пока Клаус метался по арктической пустыне, ища хоть какой-то источник тепла, переводчица спокойно грелась рядом со своим солнцем. Нет, не так… рядом с его солнцем. Хорошо ей. Устроилась. Украла Ивушкина. Прикарманила его личного ивана, которого Клаус так заботливо приручал, киндеров нарожала и живёт припеваючи. И всё так просто у них. Встретились, влюбились, поженились, живут припеваючи и никаких проблем. Никакой душевной боли тебе. Они и виделись-то редко, пока в плену сидели, а поди же ты, это им не помешало, до сих пор вместе живут. Сладкая парочка.       Клаус завидует. Злится на себя за это, но ничего сделать не может. Ещё завидней ему от того, что он в принципе с Аней конкурировать не способен. Просто потому, что она женщина, вот и всё, только лишь на этих правах она смогла так легко заполучить Ивушкина. Смогла вот так вот взять, и забрать его у Клауса, ручкой вслед помахала, подмигнула и исчезла с Колей где-то за поворотом жизни. Ягер старался, и так и эдак, и страдал столько лет, и мучился, и болел, а в итоге получил лишь похмелье к утру и нулевые перспективы. А Ивушкин теперь перед своей благоверной оправдывался. Вот Клаус бы его за попойку ругать бы ни за что не стал. Клаус бы его вообще никогда ругать бы не стал.       Как будто иван бы это оценил.       Ягер грустно вздохнул и глубже зарылся в шубу. На смену зависти приходит страх. Они же всё равно с переводчицей столкнутся рано или поздно. Как она отреагирует? Что скажет? Клаус раньше как-то не думал, но теперь он вспомнил слова Коли и тот день, когда целился в неё из пистолета. Она наверняка это припомнит. Наверняка выгонит его и запретит Ивушкину с ним общаться. Клаус уверен. Здесь ему точно рады не будут, как бы он ни надеялся и не мечтал об обратном. И вроде бы всё закончилось, вроде бы эта поганая идеология пала, со стальным скрежетом обожжённых нацистских орлов, но всё равно остались вывороченные штыри. И вот так идёшь посреди людей, ловишь на себе их взгляды и тебе кажется, будто тебя все ненавидят. И спотыкаешься об эти штыри всё время, всё никак обходить их не научишься.       Раньше Ягер думал, что это только у него такая проблема, но, чем больше он общался с другими людьми, бывшими нацистами по убеждению и потом в этом убеждении разочаровавшимися, тем отчётливее он понимал, что это проклятье пало на всех и на каждого. Им теперь всюду мерещилась чужая ненависть. Они ждали возмездия. Клаус точно ждал. И после того, как от запаха нафталина, он начал громко чихать, возмездие явило себя. Через распахнувшуюся дверцу шкафа, оно чугунным утюгом больно стукнуло Ягера по голове. Из глаз посыпались искры. Немец от боли взвыл, и вывалился из шкафа, запутавшись в шубе. — Матерь Божья… — говорит Аня. — Господи Иисусе, — кивает головой Ивушкин.       Интересно, кто у кого этим фразам научился? Он у неё, или она у него? Клаус барахтается на полу, пытаясь выпутаться из чёртовой шубы, трёт ушибленную голову. Потом всё-таки на ноги встаёт. Таращится на Анну сверху вниз, фингалом своим отсвечивает. Она стоит, в позе разъярённой амазонки, утюг в руке сжимает и с недоверием смотрит на него в ответ, с интересом разглядывая изуродованную шрамами щёку. — Коля… мне ведь кажется, да? У меня просто галлюцинации? — Я тоже так подумал вчера, — Ивушкин вздохнул, покосился на немца, словно сам надеялся, что тот вот-вот исчезнет, — но он настоящим оказался, даже разговаривать умеет. — Коля, откуда… откуда ты его вытащил?! — Я его не вытаскивал, — лейтенант обречённо вздыхает, — он того… сам вытащился.       Глаз у неё дергаться начинает. Вспомнив, видимо, что Ягер может быть весьма опасным для жизни, она покрепче сжимает в руках утюг и отводит руку назад, намереваясь, этим утюгом с Клаусом поквитаться. Считать до пяти она явно была не намерена, так что немец, отважно спрятался за спину Ивушкина и теперь выглядывал из-за него, с опаской таращась на хозяйку квартиры. Было даже не вполне понятно, кто из них кого боится больше. В условиях мирных, не находясь под прицелом пистолета, Аннушка, из забитой тихони, явила натуру яростную и непредсказуемую. Клаус ещё в шкафу это понял, и даже испугался, что все его чаяния она разрушит, просто взяв и запретив Коле с Ягером общаться. Наверняка он между любимой женой и каким-то там фрицем, выберет первую. И теперь преимущество явно было на её стороне, так как она была вооружена утюгом, и в отличие от Клауса, который пытался запугать Ивушкина, угрожая ей пистолетом — она никого запугивать не собиралась, а била сразу на поражение. Поэтому Клаус всерьёз за свою шкуру опасался. Голова итак теперь раскалывалась из-за удара утюгом, на затылке вскочила огромная шишка, она пульсировала, болела и даже немного кровоточила. — Здравствуй, Анья, du не ошибаться, это Клаус, ми видеться с Колей слючайно на улице, — немец решил, что надо подать признаки жизни, пока его тут окончательно за привидение не приняли. — Он ещё и по-русски разговаривает… — Ярцева окончательно деморализовалась и опустила утюг, на что Ягер облегчённо выдохнул и потёр затылок, всё ещё прячась за спиной лейтенанта. — Да, ich виучивать язык, это бить довольно интересно в тот момент, — ответил Клаус, заметив, впрочем, что на него Анна совершенно не смотрит.       Вместо этого она пристально уставилась куда-то на его грудь, на вышитого крестиком оленя. Подошла поближе и, оттянув свитер, возмущённо воззрилась на Ивушкина и опасно ласково поинтересовалась: — Коля… а почему на нём надет свитер, который связала тебе моя мама?

***

— Зачем ты притащил его сюда? Я думала он давно умер! — Ну, я же не мог его в таком состоянии бросить. Он спьяну по-нашему забыл, начал по-своему что-то бормотать, а потом и вовсе запел. Так его мужики чуть в отбивную не превратили. — Ну и превратили бы, ничего страшного бы не случилось! Ты ещё из-за него в драку встрял! — Нехорошо как-то… он же тоже человек, в милицию бы забрали, разбираться бы начали. — Это вообще не наши проблемы, что там с ним было бы! Зачем он сюда припёрся, спрашивается? Сидел бы у себя дома, всё бы нормально было! — Он вроде бы по работе приехал… ну нехорошо было бы, сама понимаешь, мы же того… ну типа я его туда затащил. — Свитер пусть отдаст и убирается отсюда! — Он свою рубашку испортил. Может свитер пусть оставит? Не голым же его отпускать. — Только не мамин! — Так другие ему малы, он вон какой здоровенный, — судя по тону Ивушкина, избавиться от поганого свитера он был только рад, в этом, собственно, и крылась причина его щедрости. — Мне всё равно, пусть голый идёт! Мне неприятно, что этот фашист тут сидит! Напомни, чтобы я диван почистила после него!       Клаус их разговор прекрасно слышит, он сидит на табуретке и прижимает к шишке пакет с замороженной курицей, который ему брезгливо выдала Аня. Бюст Владимира Ильича Ленина стоит на книжном шкафу и тоже на Ягера смотрит, и тоже с укоризной и неприязнью, совсем, как Аня. Клаус встаёт со стула и начинает стирать с Вождя Коммунизма пыль, накопившуюся тонким налётом. Потом проводит пальцем по корешкам собрания его сочинений, занимающего всю полку. Достаёт одну книгу и даже читать начинает, чтобы отвлечься от чувства неловкости. Однако отвлечься не получается и Клаус всё равно слышит разговор Ивушкиных, доносящийся из другой комнаты, они как-будто даже специально так громко разговаривали. Становится даже обидно, его обсуждали так бесцеремонно, будто он вещь какая-то, у Ягера даже щёки гореть начинают. Хотя, судя по ядовитому тону Анны, «гостя» она даже не к вещам относила, а куда-то к разделу насекомых, при чём не самых приятных насекомых: к тараканам, или к клопам каким-нибудь. — Ну ладно тебе, Ань, ну не можем же мы его вот так выгнать, — Коля выглянул из комнаты и кивнул головой на «гостя».       Выглядел Клаус действительно жалко. Нижняя губа у него опять затряслась от тошноты. Свитер с оленями ему был маловат в плечах и в рукавах, и сидел на нём нелепо. А побитый внешний вид лишь усиливал общее печальное впечатление. В особенности это чувствовалось из-за того, что они оба Клауса запомнили в совсем другой ипостаси, в прошлом он всегда казался надменным, выглаженным и таким... ну, слишком спокойным, что ли. Не человеком даже, а машиной какой-то. Ярцева, выглянув следом за Колей, видимо тоже прониклась этим убогим зрелищем Ягера в мирной жизни, потому, что она немного оттаяла и недовольно протянула: — Ладно, свитер потом может вернуть, главное, чтоб не украл! Угля ему выдай активированного и выпроводи, мама его точно тут видеть не должна, и дети. И книгу поставь на место! — обратилась она к Клаусу, — нечего чужие вещи трогать!       Стоило только Ягеру поспешно вернуть томик на место, как по дому пронеслась трель дверного звонка. Анна побледнела и толкнув немца в плечо, чтобы тот отошёл наконец от книг, прошипела: — Быстро полезайте в шкаф, — она обернулась к Ивушкину, маячившему позади, — оба! Немедленно!

***

— Да подвинься ты! — Нет место, Колья… — Фу, что это за… твою мать, ты что, курицу эту с собой в шкаф взял?! — Ich не хотеть, Колья, ich просто растеряться и… — Да отодвинь ты её от меня! — Ивушкин зашипел и дёрнулся, отпихнув от себя оттаявшую тушку. Ткнул пальцем во что-то влажное. Раздался тихий стон. — Что это было? — Mein глаз… — Такой мокрый… ты что, плачешь? — Nein, просто бить раздражение. — Сейчас Ольга Борисовна нас услышит и будет тебе раздражение в оба глаза. — Кто бить эта Ольга Борисовна? — Анькина мама, это она свитер твой связала. — Хороший бить свитер, — Клаус снова зашевелился и засопел Ивушкину в ухо. — Возможно вы бы с ней поладили, — Коля хмыкнул и снова пихнул немца куда-то в бок. — Почему du так считайт? — Ну… тихо, они сюда идут!       Ивушкин затих и замер, перестав наконец-то толкаться и тыкать Ягера своими локтями. Воспользовавшись моментом, немец поплотнее прильнул к лейтенанту и обхватил его обеими руками за бока, сжав, как большую мягкую игрушку. — Да отодвинься ты! Руки убери! — Нет место, Колья, — как заезженная пластинка повторил фашист, ещё сильнее прижимаясь к лейтенанту, — иначе ich випадайт из шкаф в руки к Ольге Борисовне. — Ну хоть в лицо не дыши! От тебя перегаром несёт! — Прости. — Тише!       Клаус замер, услышав шаги. Аня о чём-то разговаривала со своей мамой, но Ягер не слышал о чём, потому, что не слушал. Он закрыл глаза, опустил голову, прижавшись щекой к груди Ивушкина и стал считать чужое сердцебиение. И мир вокруг покачнулся, дрогнул, словно рассыпался весь, а потом заново собрался. И засиял зелёным бутылочным стеклом под солнечными лучами. Стало так хорошо. И спокойно. Такое чувство Клаус испытывал в детстве, когда он боялся, что из шкафа вылезет Крампус и украдёт его. Маму звать было стыдно, хотелось быть взрослым и сильным, и поэтому он расставлял на тумбочке игрушечных солдатиков, и приказывал им держать оборону. А самого любимого солдатика брал с собой в кровать и засыпал с ним в обнимку. В такие моменты он испытывал это чувство защищённости и отдалённости от мира.       И сейчас, слушая мерный стук чужого сердца, он испытывал то же самое. Все проблемы ушли куда-то на второй план, на душе стало легко и что-то болезненное и тяжёлое, всё это время сдавливающее сердечную мышцу, теперь как-будто бы ослабло, даже дышать стало легче. Ягер судорожно выдохнул воздух и прикусил нижнюю губу, ещё сильнее прижавшись к своему любимому «солдатику», живому и тёплому. В голове проносились воспоминания. Их первая с иваном встреча, изуродованная плетью чужая спина, сонм ненависти в светлых глазах, стаканы со шнапсом, и грохот разрывающихся танковых снарядов. И казалось Ягеру, будто не было этого. Будто всех тех ужасов не было, будто он в другую реальность попал. Как будто больше не надо бояться, ожидать чьего-то возмездия, испытывать чувство вины. Как-будто бы всё хорошо. — Колья? — М? — Анья говорила, чтоби ich вернуть свитер. — Можешь себе его оставить, — Ивушкин фыркнул. — Ich просто иметь ввиду, хотеть сказать… — Что? — Ну… это ведь значить, что ми ещё видеться, да? — Клаус отвечает на выдохе, как-будто ему было неловко это говорить. — Не обязательно, я же говорю, ты его себе оставь. Мне он не нужен. — Значит ми не видеться? — совсем тихо шепчет Ягер, отдавливает своей головой грудную клетку, вцепляется пальцами в кожу на боках. — Значит, нет.       Клаус молчит. Ивушкин тоже молчит, пытается понять, к чему немец этот разговор в шкафу завёл. Не понимает. — Хватит за рёбра цеплять, мне щекотно!       Коля дёргается, напарывается рукой на оттаявшую куриную тушку в пакете и недовольно шипит. Фриц как-то подозрительно затихает. Ничего не говорит. Даже никак на возмущения его не реагирует. — Клаус? — Was? — Ты там блевать случайно не собрался? — Nein. — А то смотри, если что из шкафа вылезай сразу! На меня даже не вздумай! — Всё бить gut, Колья, — голос у немца какой-то убитый, растерянный, почти как вчера, когда они только встретились и Коля уходить собрался. Проскальзывает снова что-то тоскливое в его словах.       Ивушкин эту интонацию улавливает и спрашивает: — Нормально всё? — Почти. — Что не так? — Ich хотеть кое-что сказать тебье, Колья. — Всё-таки блевать хочешь? — Nein... Du помнить вчера наша встреча? — Такое не забудешь. — Ich идти там не случайно, понимайт? В тот день, это бить не просто так. Ich врать тебье, и тогда ich следить за тобой… — Я знаю, — шепчет Ивушкин. — Я ещё тогда понял.       Клаус замолкает. Ивушкин думает, где-то минут пять, слушает голос Ани, глухо доносящийся откуда-то издалека. Думает о том, что мог бы и сразу догадаться, почему немец про этот свитер заговорил. Всё равно не понимает. Зачем ему это? Для чего? Лейтенант не может осознать это полностью, но где-то в глубине души он немного догадывается, хоть и не может правильно оформить эту догадку у себя в голове. Стоит ли давать шанс этой встрече? Ивушкин чувствует, как Ягер утыкается лбом ему в шею. Странный он очень. Непонятный. Ивушкин его не понимает, но думает, вдруг, что может и не надо. Ему ведь не жалко, в конце-концов. Сам вчера про прощение говорил, так что назад слова уже свои не заберёшь. Вспоминаются ему грустные глаза врага и то, как радостно он потом хромал в шашлычную, следом за Колей. — Клаус? — Was? — Свитер вернёшь потом всё-таки, — Ивушкин неловко вздыхает, ему как-то неудобно становится, когда он чувствует, как надоедливый фриц сильнее сжимает его бока в своих объятиях. — А то меня тёща заругает, она вязала, старалась, сам понимаешь… — И нам придётся встретиться? — Выходит, что придётся. — И ми опять бухайт? — Возможно… Только в следующий раз правда чуть-чуть! А то у тебя печень лопнет.