Dirty Sweets

— А ты довольно красивый… — Ничего себе. Сам Рохан Кишибэ сказал мне такой комплимент.       Мангака нервно сглатывает и недовольно цокает, закатывая глаза: — Заткнись и забудь, Хигашиката! — А вот, не забуду, — нагло усмехается Джоскэ. Его прерывает собственный возмущённый возглас вперемешку со сдавленным стоном: жалкая попытка скрыть нарастающее удовольствие. — Эй-эй, не так сильно. — Не забывай, зачем ты здесь. Ты разнёс мне половину дома! Отрабатывай! — Ты сам нарвался — нехуй называть мою прическу «гнездом маленькой гадкой птички». — Ах ты ж…       Рохану хочется выдать какую-нибудь мерзкую, желательно обидную шутеечку, но, глядя на растрепавшиеся, блестящие то ли из-за слишком большого количества лака и геля для укладки, то ли от едва заметных каплей пота волосы Джоскэ, он глубоко выдыхает и отводит глаза в сторону. В голове навязчиво пульсирует: «А вдруг кто-то может подглядывать?». Из-за участившихся незваных гостей про дом знаменитого мангаки теперь знает чуть ли не каждый житель их маленького Морио.       Один из этих-самых гостей, тех, кого Кишибэ предпочёл бы навсегда стереть из своей памяти (и, желательно, жизни), здесь и сейчас лежит под ним. На его кровати. Совершенно голый. Со связанными галстуком Рохана руками. Такова плата за материальный (и моральный?) ущерб после той драки, в которой он и Окуясу «прилетели» на выручку Коичи-куну.       Во имя всех стандов мира, как так вышло? Как так — этот невыносимый мальчишка и он? Вместе?       Рохан кидает мимолётный взгляд на окно — убедиться, что плотно закрытые жалюзи надёжно скрывают их от посторонних глаз.       Это паранойя. Определённо паранойя — они на втором этаже, шторы не дают проникнуть даже малейшему лучу уходящего за горизонт солнца, так почему он думает, что их кто-то может заметить?       Он едва слышно ругается — непонятно до конца, на себя или на ситуацию в целом.       Противоречия разрывают Кишибэ изнутри наперегонки с желанием, затмевающим его взор до помутнения. Мангаке по-прежнему трудно признать, насколько велико его влечение. — И много кто тут успел побывать? — ступор прерывается усмешкой Хигашикаты. Бесит. Рохан тактично отмалчивается, и это явно не устраивает Джоскэ: — В школе ходят слухи, будто уже несколько девчонок из старших классов разнюхали твой адрес и теперь приносят тебе сладости. Думают, ты клюнешь… — Тебе-то что? Ревнуешь? — огрызается мангака, стараясь из последних сил сохранить последние остатки терпения. Чего он никогда терпеть не мог, так это сплетен вокруг его персоны. Особенно когда они касались личной жизни молодого художника. — Может быть, — задумчиво протягивает школьник. В глазах его — пляшущие хитрые огоньки. — А может быть и нет. Может, мне просто интересно. Какие шоколадки они тебе носят, а? Вроде как дорогие, редко сейчас где такие достанешь… — Как же ты раздражаешь, Хигашиката!       Почему, почему? Почему Рохана не устраивает его ответ? Что он, черт возьми, надеялся услышать?! — «Да, ревную»; «Нет, мне всё равно».       Малолетний ублюдок. Он точно нарывается. Делает всё, чтобы Кишибэ окончательно разозлился.       Он стягивает галстук сильнее — если это еще возможно, и Джоскэ вновь протяжно стонет. Ему больно? Приятно?       Вот пусть почувствует на себе всё то, что творится внутри Рохана. Пусть его разорвёт, сотрёт в порошок от таких же противоречий; пусть медленно сгорает в их общем беспамятстве.       Мангака старается его не целовать — не заслужил. Холодные, шершавые пальцы, медленно водят вдоль накаченного торса (и у Рохана сбивается дыхание; он лихорадочно думает, как бы самому не сорваться), постепенно добираются до шеи. Ладонь обхватывает горло, большой палец едва нажимает на адамово яблоко — Хигашиката сдавленно сипит, ощущая, как его жизнь зависит исключительно от прихотей сумасшедшего затворника-художника. — Вечно ты лезешь, куда не надо, Джоскэ. Надоедливый и невыносимый идиот, — Рохан склоняется над лицом школьника и сильнее сжимает его горло. Ногти почти впиваются в кожу; отпрыск Джостаров начинает извиваться под Кишибэ и жадно глотать остатки кислорода. Он не может помешать, он не хочет мешать — любой другой на его месте давно бы использовал станд, чтобы прекратить эти издевательства, но… — Тебе же это нравится, чертов извращенец? Никогда бы не подумал, — мангака подтверждает его собственные мысли, чувствуя, как в бедро ему упирается член Хигашикаты.       Больные. Господи, они точно больные.       Джоскэ возбуждает то, как весь он — физически, морально, духовно — находится во власти Рохана; Рохан упивается этим тёмным чувством превосходства, радуется, что некогда бесящий его мальчишка послушно подчиняется ему. Одно только не даёт художнику покоя — осознание, что мнимое желание всегда иметь верх над школьником является лишь иллюзией. Дымкой. Занавесом, тщательно скрывающем нечто большее от сплетен и слухов.       Мангака терпеть не может, когда кто-то лезет в его личную жизнь. Ему кажется, что все норовят оголить его душу, забраться в её самые дальние углы и разузнать самые сокровенные тайны.       Или это просто паранойя. И точащие Рохана изнутри противоречия — ещё Рейми говорила, что он с детства не умел и не любил открываться людям. — Я всегда ненавидел тебя, Джоскэ, — с горечью в голосе шепчет Кишибэ, отпуская юношу и давая тому вздохнуть полной грудью. — Ты не представляешь, как это сложно!       Никаких поцелуев — как целовать того, кого так сильно терпеть не можешь, но желаешь овладеть им навсегда? Лишь касания — грубые, неосторожные, будто бы по неопытности; руки водят по члену, пальцы растягивают школьника, и мальчишка уже не сдерживается в громких стонах. Рохан, вопреки его опасениям, не собирается затыкать Хигашикату — дом большой, их никто не услышит — и отвлекается на пару минут в поисках завалявшегося в самом дальнем углу тумбочки того-самого тюбика, о котором думал лишь в самые редкие моменты и со стыдом в душе.       Ещё пара приготовлений, и мангака входит в Джоскэ, на мгновение зажмурившись из-за опалившей его волны жара. Вскрик и нечленораздельная брань — Рохан распахивает глаза и видит, как по подбородку Хигашикаты течёт тоненькая струйка крови.       «Прокусил губу от боли», — это словно смягчает Кишибэ, заставляет ненадолго остановиться и дать парню привыкнуть. — Ну и чего ты замер? У меня уже руки затекли, — вдруг слышит художник тихие возмущения школьника. И вот всегда он так. Думает лишь о себе, самоуверенный эгоист! Какая дешёвая провокация — кого он пытается обмануть?! Лицо мангаки вспыхивает от негодования. Он проникает глубже в наглого мальчишку, снова обхватывая руками шею мелкого засранца.       Больно. Блять, как же больно.       Но им приятно тонуть в этой боли, им нравится изводить друг друга. Рохан чувствует, будто бы Джоскэ чего-то недоговаривает, при этом наслаждается происходящим — его выдаёт привычная для парня широкая улыбка, такая солнечная, ослепляющая и выжигающая противно-чёрную тьму из сердца Кишибэ.       Чёрт, ну какая же милая улыбка.       Признав очередное, на этот раз окончательное поражение, Рохан невесомо целует укус на нижней губе парня и ловит, наверное, сотый по счёту за этот удивительно долгий вечер недоумевающий взгляд: — Сначала комплименты, теперь это? Да что с тобой, мангака? — Просто я слишком ненавижу… — Это я уже понял. — Ненавижу любить тебя, Хигашиката Джоскэ.       Кишибэ кажется, что он услышал, как сердце мальчишки забилось быстрее и громче.       Рохан ёжится — ночной сквозняк пробирает его насквозь. Всё-таки забыл прикрыть окно, которое аж пришлось распахивать после их с Джоскэ… Их с Хигашикатой совместного времяпрепровождения.       «Ну и ладно», — смиренно думает художник, поднимаясь с кровати и разминая шею. Перед тем, как покинуть комнату, он невольно смотрит в сторону спящего (любовника?) школьника и вздыхает, задаваясь немым вопросом: «Какого чёрта он даже во сне улыбается?».       Когда он возвращается, Джоскэ уже не спит — сидит, свесив ноги, прикрывшись одеялом и недовольно надув губы и скрестив руки на груди. Кишибэ тихонько усмехается, называя его про себя «несносным ребёнком». — Далеко ходил? — ответом Хигашикате служит брошенная в его сторону плитка молочного шоколада, которую он с горем пополам успевает поймать. — Надо восстанавливать силы после… Таких физических нагрузок, — строгим тоном заявляет Кишибэ, усаживаясь рядом с парнем. Тот, рассматривая упаковку сладости, присвистывает: — Где ты его достал? Он же дорогой, как несколько костюмов Джотаро-сана! — Как ты и сказал — поклонницы принесли. У меня таких ещё штук десять. — Какая щедрость, Рохан, — горе-мальчишка с нескрываемым энтузиазмом пробует шоколад, заставляя мангаку хмуриться. — А в честь чего? — Я, вообще-то, пытаюсь загладить вину! — нет, когда-нибудь Джоскэ определённо доведёт его до ручки своей непробиваемой тупостью. — Чего? — Вот этого, — Кишибэ указывает на красные следы на запястьях школьника, оставленные связанным вокруг них галстуком. — Ты же сам себя не вылечишь, в конце концов. — Это пустяки, тебе не стоит так переживать. Кто бы мог подумать, что ты будешь так волноваться за меня… — Джоскэ усмехается, слизывая с пальцев остатки растаявшего шоколада — это буквально сносит несчастному, потерявшемуся в собственных чувствах Рохану последние остатки разума. — Бесишь, Хигашиката! — он валит парня на спину, и только спустя несколько минут понимает, что это вновь была хитрая провокация и обречённо, громко вздыхает.       Твою мать! Опять попался. Не такой он уж и глупый, каким представляется на первый взгляд.       Второй их поцелуй кажется Рохану даже чересчур сладким — и вовсе не из-за вкуса дорогого шоколада.