В любви, как на войне. Страдание. Боль. Неизбежность

***

      Стефан Райнер блаженно откинулся на спинку стула и закурил. Он сидел за столом, на котором аккуратной стопкой лежало несколько листков бумаги. Затянувшись и стряхнув пепел прямо на пол, мужчина взял в руки одну из страничек и пробежался по ней быстрым взглядом. Ему не нужно было читать: он и так знал наизусть каждое слово.       «Двадцать третьего марта 1942 года мы успешно выполнили зачистку города N. Гражданские были устранены. Девятнадцать человек взяты в плен. Среди них была русская девушка 1925 года рождения (17 лет).        Имя: Хельга.        Рост: 162 сантиметра.        Вес: 50 килограммов.        Волосы: светло-русые, до поясницы.        Глаза: как грозовое облако.»        Стефан шумно вздохнул и выпустил дым изо рта. Почему-то он не написал «серые», хотя это было короче и понятнее. Причины этому он так и не нашел, хотя прошло уже двадцать дней.       «Она была доставлена в длинной мужской рубахе с многочисленными дырами. Ей был выдан комплект, состоящий из женского комбинезона и башмаков. Одежду предоставил 23-й отряд.»       Ситуация была немного нетипичной. Райнер упросил знакомого раздобыть Хельге более-менее чистую одежду. И ее нашли. Комбинезон был снят с трупа — всё, что осталось от двадцать третьего расстрельного лагеря. Стефан прекрасно знал, что другой женской одежды на фронте не было. Лучше так, чем то грязное тряпье.       «Девушка была помещена в седьмой лагерь. Пятнадцатого апреля 1942 года будет принято решение о транспортировке лагеря. Блок заключенных находится под надзором унтер-офицера Стефана Райнера.»       Мужчина с удивлением понял, что выкурил всю сигарету. Он плюнул в пустую жестяную кружку и бросил в нее окурок. Сигарета потухла с ворчливым шипением.       Немец закрыл глаза и помассировал виски. Каждый вечер он перечитывал эти строки, и каждый раз голова начинала жутко раскалываться.       Это. Предательство. Родины. Неуважение к партии. Плевок в лицо идеологии. Стефан резко встал и подошел к ведру с ледяной водой, которое стояло прямо под зеркалом. Мужчина ополоснул лицо и уставился на свое отражение. По искаженному злостью лицу стекали крупные капли. Светлые волосы намокли и слиплись. Из зеркала на Стефана смотрел не солдат. Не завоеватель. Не герой нации. На него смотрел человек. Человек, ненавидящий, презирающий себя. Из души, угробленной сотнями трупов, пророс живой стебель. На нём покачивался прекрасный бутон цвета грозового облака.       Райнер с болезненным стоном рванулся к столу и, схватив еще один лист, принялся жадно вчитываться в строки.       «Я, Стефан Райнер, унтер-офицер, мне 26 лет. Я родился в Берлине и всей душой люблю свою Родину. Я защищаю её с полным осознанием того, что мои действия приносят пользу. И я убью каждого, кто хоть сколько-нибудь угрожает целостности моей страны! Я никогда не остановлюсь! Я нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти. Мой рассудок чист! Я — Стефан Райнер, унтер-офицер, служу партии и своей Родине…»       Мужчина остервенело отбросил лист и схватил другой.       «Я потерялся. Фредерик внимательно следил за мной три дня после того, как я уговорил его достать тот комбинезон. Я не подавал виду, обращался с ней почти так же, как и с остальными. Когда эта свинья успокоилась, я смог хоть как-то облегчить жизнь Хельги. Сначала она молчала. Она словно не узнавала меня. Ночью я пришел с водой и губкой. Я пытался ее помыть. Она начала верещать, как дикарка. Мне пришлось закрыть ей рот — она испугалась еще больше. На крик прибежал Гюнтер — как хорошо, что это был он! Я сказал ему, что делаю ночной обход. Он наверняка не поверил, но принял мои слова. Через два часа я снова прокрался к камерам и попытался хотя бы обтереть ее губкой. Сперва она не давалась, но затем вроде бы поняла, что я не желаю ей зла. А чего я ей желаю? Я перестал понимать самого себя! На следующем обходе я принес ей два шнурка, чтобы она могла заплести волосы. Она сделала две косички — и стала совсем красавицей. Боже мой, я назвал её красавицей! Кто я теперь? Тот же Фредерик — стал бы он делать так? Он смотрит на неё таким похотливым взглядом, что я хочу убить его. И я убью — попадись только, жалкая тварь, под мою пулю… Погиб при исполнении — с каким удовольствием я буду отсылать его похоронку…»       Внезапно сознание Стефана пронзила одна простая мысль, и он уронил лист на стол. Каковы шансы, что ее отправят на работы? Расстреляют — и всё, конец! А он собственными руками привел её в эту камеру. Он же мог даровать ей быструю смерть двадцать дней назад. Ей не пришлось бы теперь испытывать все тяготы жизни пленницы. Да разве это была жизнь? Пока солдаты довольствовались кашами и пловом, заключенным доставались заплесневелые куски хлеба и объедки. Иногда Райнеру удавалось протащить для неё немного человеческой еды, но это было так редко… В такие моменты мужчине хотелось рвать на себе волосы и молить Хельгу о прощении. Он смалодушничал, думая, что спасает девочку. Теперь он испытывал к ней привязанность. Его порванная в клочья душа болела за это маленькое хрупкое создание с русыми косичками.       Стефан в ярости ударил кулаком по столу. Какая, к черту, разница?! Наверняка на него уже давно донесли. Фредерик, этот ублюдок! Или Гюнтер — они, впрочем, никогда не были друзьями. Товарищи, которых сблизила война, но не больше. Все вокруг знают, что унтер-офицеру Стефану Райнеру полюбилась русская девка. И эта свора продажных собак только ждет, когда его отправят на убой вместе с ней. Расстреляют, как предателя Родины, развернув лицом к яме для трупов.       Мужчина услышал тихий топот сапог. Он быстро собрал все листы и выхватил из кармана зажигалку. Яростно чиркая, он поджег бумагу. Языки пламени принялись охотно облизывать буквы, выведенные четким почерком. Стефан смотрел на огонь, надеясь, что в нём сгорят и его эмоции.       Гюнтер отстучал замысловатую дробь по двери и приоткрыл ее. Его товарищ сидел за столом и глядел, как горит бумага. Солдат вновь погладил усы и вошел в комнату.       — Смотрю, ты снова жжешь свои записки, mein Freund, — весело произнес он, обращаясь к Райнеру, — А я говорю тебе, что зря. Может, опубликуешь потом мемуары, станешь знаменитым писакой.       Стефан упрямо мотнул головой. От обличающих записей остался лишь пепел, который немец спешно сдул со стола. Он молчал.       — Расслабься, солдат! — подбодрил его Гюнтер, — Завтра наконец-то отдыхаем. Можно поиграть с ребятами в футбол или сходить на озеро, капитан одобрил.       — На войне нельзя расслабляться, — не желал сдаваться Стефан, — глядишь, завтра бросят куда-нибудь. Попробуй откажись, сразу выстрелят в спину.       Гюнтер глубоко вздохнул и присел на край стола. Вытащив из кармана портсигар, он взял одну самокрутку себе, а вторую протянул товарищу. Тот принял подарок — на войне сигареты были и валютой, и дружеским жестом, и знаком уважения — со словами благодарности. Мужчины молча подожгли самокрутки и затянулись. Почти синхронно они выпустили дым.       — Не смог убить ту русскую, а, Стефан? — спросил Гюнтер после недолгого молчания.       Мужчина не ответил. Тишина говорила за него.       — Не убивайся, — посоветовал немец, — Мне тоже однажды не хватило духу пристрелить одного из них. Правда, то был ребёнок, — Гюнтер вновь затянулся, — Но потом быстро втянулся в процесс.       — Я уже убивал детей, Гюнтер, — напрягшись, ответил Стефан, — Я не испытываю угрызений совести. Ребёнок — будущий солдат, а мы не знаем, сколько будет тянуться война.       — Да-а… — задумчиво протянул его собеседник, — Будет чудом, если мы доживем до конца. Хотя, знаешь, может, оно и лучше, если нас убьют здесь. Вот что ты будешь делать по возвращении с фронта? Пойдешь на завод, детальки лепить? Или, может, жену заведешь? Будешь пугать ее по ночам, когда тебе будут сниться кошмары. Все, кого ты убил своими руками. Все, кого ты травил газом. Та девчонка, которую, как тебе кажется, ты спас.       — Закрой пасть, Гюнтер, — зло прошипел Стефан, — Думаешь, мне станет легче сейчас? Думаешь, мне нужны нравоучения папочки? Ты не старше меня, а делаешь вид, что всё знаешь!       — Просто я много думал об этом и… — начал было Гюнтер, но Райнер оборвал его на полуслове, вскочив со стула.       — У тебя здесь было время думать, солдат?! Я смотрю, ты очень любишь думать! Уже сдал меня, да? Сдал на пару со свиньей Фредди?!       Гюнтер медленно встал со стола и подошел вплотную к товарищу.       — Говори тише, ты, задница, — вкрадчиво начал он. Солдат стоял так близко к Райнеру, что тот учуял кисловатый запах из его рта.       — Сядь, — приказал Гюнтер, — И послушай меня внимательно.       Стефан камнем рухнул на стул и исподлобья взглянул на мужчину.       — Я бы ничего не понял, если бы не увидел тебя тогда, во время твоего «ночного обхода». Никто ничего не знает. Будь уверен. Многие доверяют мне свои секреты, и я знаю, о чем треплется весь полк. Я — могила. Братская. Много тайн похоронил, похороню и эту. Но только потому, — Гюнтер перешел на полушепот, — Что девчонку убьют через неделю вместе с остальными пленниками. Там больше половины лагеря уже загибается от болезней и ран. Они, — солдат подчеркнул это слово, — Не станут утруждать себя транспортировкой одной пленницы. Веришь ли ты в каких-нибудь богов, Стефан? Если веришь, то помолись им покрепче. И отдались от девочки. На всякий случай. А то, глядишь, тоже влюбится, как и ты, бедняга. Найдешь ты себе девку из наших, Райнер. Ты гляди, какой красавец здоровый! Да если вернешься живым, все молодушки на тебя вешаться будут, бери не хочу!       Гюнтер похлопал товарища по плечу и вынул из его рук потухшую сигарету. Уходя, он оглянулся и добавил:       — Вот что, постарайся уснуть. Люди на войне руки-ноги теряют, а ты из-за незнакомой девки расстраиваешься. Завязывай-ка с этим, меньше проблем будет.       Мужчина шутливо отдал Райнеру честь и вышел из комнаты, притворив дверь. Стефан не шелохнулся. Он чувствовал, что само его естество разрывается напополам. Разум рвался в бой, только вперед, до самой Москвы и еще дальше. А сердце неумолимо тащило его в камеру заключенных. К Хельге.