В любви, как на войне. Страдание. Боль. Неизбежность

***

      Громкие крики солдат разнеслись по лагерю номер семь. Грубые приказы и окрики заполняли пустое пространство, гулко ударялись о стены и проникали за двери камер. Самых искалеченных немцы сажали за обычные решетки, чтобы пленники видели страдания друг друга. Это подтачивало их дух и медленно сводило с ума. Стойких и неугодных помещали в камеры с крохотным отверстием в двери и маленьким окошком под потолком. Эти пленники могли хотя бы определить время суток. Частичка свободы по-своему вводила их в исступление. Видеть небо, солнце и луну, не имея возможности полной грудью вдохнуть свежий воздух… Вырваться из четырех холодных стен — это было невозможно. Теперь жизни пленников принадлежали нацистам.       Ольга выучила несколько команд. Сначала она научилась распознавать интонации, затем длину слов, потом — их смысл. Сейчас немцы пришли с завтраком.       Прозвучало несколько отрывистых выкриков, и пленники услышали, как скрипит ржавая металлическая дверь. У начальника конвоя была тяжелая связка ключей разного размера. Ольга могла только гадать, для чего носить столько сразу. За неимением разнообразия в том жалком подобии жизни, которое теперь было у нее, она стала обращать внимание на бесполезные мелочи. Это помогает не сойти с ума. Помогает выжить.       Некоторые уже сдались. Буйных пленников выводили из камер — и больше их никто не видел. Иные находили способ покончить с собой: не принимали еду и питье, провоцировали немцев… Их смерти были долгими и мучительными. Их неистовые крики, превращающиеся затем в едва слышные стоны, приводили Ольгу в отчаяние. Хотелось выть и бросаться на холодные прутья решетки. Их тихое дыхание и сдавленные истерики медленно убивали ее саму.       Один из солдат отделился от небольшого отряда и приблизился к камере Ольги. Она не смела взглянуть ему в лицо. Некоторые нацисты вели себя с женщинами так, словно они были кусками мяса и полуживыми куклами для удовлетворения их мерзких желаний. Ей было страшно, что, если она посмотрит в глаза солдата, он рассвирепеет и обесчестит ее. И даже не задумается о содеянном.       Это страшные люди. Это не люди.       Мужчина отпер решетку и вошел внутрь камеры. Он опустился на одно колено перед Ольгой в ожидании, когда она посмотрит на него. Девушка подняла затравленный взгляд на солдата и узнала в нём Стефана Райнера. Своего… ангела? Дьявола? Его образ всегда маячил на границе сознания. Он ассоциировался со смертью ее родных. И он был ее спасителем. Вернее, он пытался ее спасти. Даже назвал свое имя. А она — своё. Как это глупо…       Не говоря ни слова, немец поставил перед ней небольшой поднос с едой. «Подносом» называлась плоская ржавая железка. На ней стояла видавшая виды жестяная кружка с чем-то темным внутри. Рядом — такая же убогая тарелка с тремя кусками твердого черного хлеба. Стефан быстро вынул из кармана маленький сверток и положил его на колени девушке. Офицер, стоявший в тени, приглушенно засмеялся.       — Совсем ополоумел, Райнер? — тихо спросил он по-немецки, — Узнают, что ты балуешь девчонку, и не сносить тебе головы. Ты еще сюда военный оркестр притащи во главе с самим фюрером, пусть спляшут перед ней.       — Умолкни, Гюнтер, — оборвал его Стефан, — глянь на нее. Одни кости, даже мяса не осталось. Раз уж ей жить меньше недели, как ты сам мне напророчил, пусть хоть что-то радостное будет в ее существовании.       — Вот именно, существовании, — эхом откликнулся Гюнтер, — Заканчивай, ребята подходят.       Стефан показал на сверток, и Ольга послушно засунула его в складки комбинезона. Конвой быстро прошелся по блоку, не слишком-то внимательно разглядывая пленников. Райнер, не глядя на девушку, спешно запер клетку и присоединился к отряду. Словно ангелы смерти, солдаты прошли обратно и растворились. Ольга услышала лязг запираемой двери. Через несколько бесконечно долгих секунд она решилась взглянуть на содержимое свертка.       Издалека донесся звук жадного глотания. Девушка беспомощно вздохнула: она уже поняла, что, как бы ей ни хотелось пить, нельзя осушать стакан разом. Иначе к следующей кормежке ты будешь умирать от жажды. В немецких камерах вряд ли можно рассчитывать на трехразовое питание — пленников кормили тогда, когда вспоминали об их существовании. Ольга не раз просила сокамерников расходовать воду экономнее, но заключенные оставались глухи к ее мольбам.       Девочка поправила косичку и развернула тонкую бумагу. Масло! Стефан Райнер раздобыл для нее масло! Ольга почувствовала, как слёзы подступают к глазам. В ее нынешней жизни не было места радости. Маленький кусочек масла, который можно было намазать на хлеб грязным пальцем — вот в чем заключалось счастье для этой маленькой, толком не видевшей жизни девочки.       Ольга взялась за кружку двумя руками. Она была горячей. С сомнением девушка поднесла чашку к губам и сделала глоток. По щекам потекли слёзы. Он достал для неё чай! В голове Ольги не укладывалось, как этому солдату удается делать такие рискованные вещи для неё одной и не попадаться начальству. Вряд ли его «подарки» были одобрены капитаном. Девушка не раз бросалась к прутьям решетки, чтобы поделиться этим. Но отчаявшиеся пленники грубили в ответ и резко просили не вспоминать больше о таких вещах, как чай, сыр и сахар. И без того тошно, а тут еще этот ребенок с его фантазиями.       Ольга, сотрясаясь от беззвучных рыданий, отползла в дальний угол клетки. Там она сгорбилась над маслом и принялась размазывать его по хлебу, полной грудью вдыхая неуловимый сливочный запах. Устроившись настолько удобно, насколько позволяла камера, девушка откусила маленький кусочек твердого хлеба, запивая его горячим — горячим! — чаем. Уставившись в одну точку, она размышляла.       Стефан Райнер незримо присутствовал во всех ее мыслях. Он не был похож на этих животных в офицерских погонах. Он всегда смотрел прямо в ее серые глаза. И поражал ее своим честным, открытым взглядом. Он был человеком — в это Ольге очень хотелось верить. Он не убивал никого на ее глазах — но не остановил товарища, когда тот стрелял в ее мать. Но разве он мог? Неужели она не должна быть благодарной ему за спасение хотя бы одной ее жизни?       Ольга мотнула головой. Она уже не раз ловила себя на мысли, что лучше было бы умереть тогда, быстро и безболезненно. А этот… дьявол затащил ее в клетку, и теперь ей приходится терпеть издевательства ото всех. Ото всех, кроме него. Рискуя жизнью, ее ангел нашел для нее одежду и теперь иногда приносит вкусную еду. Девочка провела рукой по волосам — Стефан Райнер подарил ей шнурки, чтобы Ольга смогла заплести косички. Что это — попытка извинения или проявление заботы?       Девочка дожевала хлеб с маслом и принялась сковыривать болячку. Иногда немцы приходили поглумиться над пленниками. Их били. Больно, со знанием дела. Мужчинам доставалось больше — оттого они и умирали быстрее. Женщину из соседней камеры часто выводили. Ольга закрыла глаза и непроизвольно сжала маленькие кулачки.       Однажды пришли и за ней. Дверь камеры резко отворилась, и девушка радостно бросилась к офицеру, думая, что это ангел пришел ее спасти. Но вместо красивого светловолосого солдата пред ней предстал совсем другой человек. У него было искаженное ненавистью лицо и узкие щелочки черных глаз. Он смерил Ольгу коротким взглядом и бросил пару слов сослуживцу, сторожившему дверь. Нацист грубо схватил девочку за руку, зацепив волосы, и потащил к выходу. Пленница успела выхватить лицо сокамерницы — боже, как она исхудала! Оно выражало неприкрытый ужас. Ольга поняла, что с ней собираются сделать. Ей оставалось только покориться судьбе.       Внезапно у дверей блока раздался шум и топот сапог, а затем в темницу ворвался ангел. Его льдистые глаза метали искры, а рука лежала на кобуре. Солдат, державший Ольгу, замер на месте, а затем его лицо расплылось в ужасном подобии улыбки. Шрам на левой щеке мужчины, который девочка только заметила, дёрнулся так, словно у фашиста был второй рот.       Ольга смогла расслышать только пару немецких фраз, а затем почувствовала, как медленно теряет сознание от слабости и страха.

***

      — Отпусти девочку, Фредерик, — тихо произнес Стефан. Внутри всё клокотало от едва сдерживаемой ярости.       — С чего бы, Райнер? Мне надоели эти старухи. Девчонка должна отблагодарить меня за модный комбинезончик, который я купил ей в бутике, — нагло парировал мужчина. Ему нравилось выводить сослуживца из себя.       — Ей даже нет восемнадцати, проклятая ты свинья! — вскричал Стефан, — Имей совесть и забирай взрослых женщин, если в тебе не осталось ничего человеческого. У тебя на родине жена и маленький сын, какого черта ты творишь?!       — То, чего Гретта не узнает, ей не навредит, — философски отозвался Фредерик, — А теперь попрошу вас в сторонку, унтер-офицер, иначе командование узнает историю появления одежды от-кутюр у нашей маленькой пленницы.       Напряжение возросло настолько, что его можно было резать ножом. Стефан нахмурился, пытаясь скрыть гнев, и, четко отчеканивая слова, произнес:       — Рядовой Шефер, Вы сейчас же отпустите пленницу и покинете тюремный блок. Я закрою глаза на то, что Вы оказались здесь во время конвоирования расстрельного лагеря номер шестнадцать. В противном случае, — Стефан позволил себе самоуверенную улыбку, — Командование узнает о том, что вы превышаете свои полномочия полевого солдата и насилуете пленников. Также герр Вебер узнает о том, что во время штурмовой операции Вы насиловали четверых русских женщин в то время, как Ваши сослуживцы, — солдат сделал паузу, — Служили Отечеству.       Фредерик уставился на Райнера. Он походил на быка, готового броситься на жертву: мускулы ходили ходуном под легким мундиром, из глаз сыпались молнии. Прошло несколько напряженных секунд — и нацист отпустил девушку.       — Поганая русская шалава, — процедил он, щедро приправив речь непечатными ругательствами, — Вас, тварей, давно пора перестрелять! Я лично всажу в тебя пулю и отмечу это кружечкой пива! Недолго тебе осталось, славянская мразь!       Фредерик расхохотался и плюнул в лицо девушки. Схватив ее за волосы, он затолкал Ольгу обратно в камеру и резко развернулся. Стефан спокойно протянул руку. Он походил на змею, приготовившуюся к броску, и Шефер видел это.       — Верните-ка ключи, которые не должны у вас находиться, герр рядовой, — чуть ли не по слогам выговорил Райнер. Фашист швырнул связку под ноги Стефана и покинул блок заключенных номер семь, не переставая осыпать бранью то ли Ольгу, то ли сослуживца.       Райнер ворвался в камеру и выхватил носовой платок. Он принялся остервенело стирать слюну со скулы Ольги, пока она не положила свои маленькие ручки на его огромную загрубевшую кисть. Это прикосновение стало последней каплей. Стефан прислонился ко лбу девушки, не переставая бормотать:       — Хельга, Хельга… Хельга…       Некоторое время они просидели вот так — лицом к лицу, не решаясь шевельнуться или сказать хоть слово. Жизнь словно замерла для этих двоих. Вдруг девочка оторвалась от Стефана и начала быстро лопотать на своём языке, показывая на ладошку. Стефан яростно вгляделся в Хельгу, силясь уловить в ее словах хоть немного смысла.       — Не понимаю, — чуть ли не кричал он, — Что ты говоришь? Я не понимаю, чего ты хочешь! Не понимаю, Хельга!       Райнер схватил ее за плечи и принялся трясти. Пленница умолкла, сжалась и задрожала. Мужчина понял, как выглядит в её глазах, и остановился.       — Покажи мне! Что я должен сделать? Руками покажи!       Девушка словно бы поняла, чего хочет от нее немецкий солдат. Она показала на ладошку и начала водить по ней пальцами.       — Бумага? Тебе нужна бумага? — не унимался мужчина. Он выхватил свернутый вдвое лист и ткнул в его центр. Ольга быстро закивала.       — Я принесу, — облегчение застряло комом в горле, — Я принесу тебе бумагу и карандаш, Хельга, принесу! Я…       Стефан осекся, взглянув на девушку. Она смотрела на него и улыбалась. Улыбалась ему. Ольга вытащила из-под комбинезона маленький крестик — откуда он у нее взялся? Она показала пальчиком на Бога, а затем на солдата.       Этого Райнер вынести не смог. Он вышел из камеры, заперев дверь, и быстрым шагом покинул темницу. Выйдя из блока, он бросился бежать, натыкаясь на углы, не понимая, где находится.