В любви, как на войне. Страдание. Боль. Неизбежность

***

      Дверь распахнулась, громко ударившись о стену, и Стефан выронил только что подожжённую сигарету.       — Где наш молодец? — раздался голос Гюнтера. Увы, он не предвещал ничего хорошего.       Стефан надрывно закашлялся, а после перевел на товарища недоумевающий взгляд.       — Ты чего взъелся? — спросил он.       Мужчина подошел к столу, за которым сидел Райнер, и упёрся руками в деревянную поверхность.       — Ну что, доигрался? — нервно процедил Гюнтер, — Нарядил девочку? Покормил? Соавтором своих мемуаров сделал?       Стефан выпрямился на стуле.       — Я от Вебера, — пояснил Гюнтер, — Иди, отвечай за своеволие. Я, что мог, уже сделал.       Райнер глубоко вздохнул и помолчал. Пришел, значит, этот час. Сомнения оказались не напрасными. В течение следующих десяти минут решится его судьба. Сердце разбушевалось. Стефан молча поднялся из-за стола. Ему показалось, что он задохнется, если произнесет хоть слово. Коротко кивнув товарищу, он быстрым шагом вышел из комнаты, оставив мужчину дожидаться его здесь.       Гюнтер поднял сигарету Стефана с пола и, подкурив, задумчиво произнес:       — Допрыгался парень. Хоть бы живым вернулся…

***

      Стефан подошел к тяжелой металлической двери. Немного потоптавшись на месте и проверив, в порядке ли его форма, он аккуратно постучался. Легкое покашливание за стеной означало, что ему можно войти.       Мужчина переступил порог комнаты и огляделся. Он редко бывал в капитанском блоке и всё никак не мог привыкнуть к приглушенному свету, абсолютно голым стенам и пристрастии генерал-майора к некоей аскетической роскоши. Как это? Мужчина до сих пор не мог понять. Скромность в обстановке и характере причудливо сочеталась с любовью к шикарным обедам, которые сложно было достать, и к оружию, декорированному вензелями и монограммами.       Видимо, капитан только приступил к вечерней трапезе. Он сидел за столом в углу комнаты и методично нарезал мясо на куски. Лампа, льющая тусклый желтый свет, была повернута так, что фигура самого майора Вебера была в тени. Стефан даже не видел его лица. Вилка с наколотым куском мяса исчезала в тени, а затем — пустая — выныривала за очередной порцией.       Райнер откашлялся.       — Унтер-офицер Стефан Ра…       — Вольно, солдат, — спокойно оборвал его капитан, — Вы же видите, я ем, а не раздаю команды.       Стефан отнюдь не расслабился, даже напрягся еще больше. Он знал, чем иногда заканчивается это напускное благодушие.       — Я хотел бы, чтобы вы прояснили небо над моей головой. Вчера у меня был рядовой Шефер. Он рассказал об инциденте в тюремном блоке номер семь, за который вы несете ответственность.       — И что же он сказал? — невозмутимо поинтересовался Стефан, хотя внутри вскипела злость. Эта свинья выжидала не один день, чтобы донести начальству. Мужчина едва подавил желание сплюнуть.       — Мне хотелось бы услышать вашу версию, офицер.       Райнер собрался с духом.       — Три дня назад я следил за кормёжкой пленников в шестнадцатом блоке. Конвоировать лагерь должен был рядовой Шефер, но его на месте не оказалось. Я узнал, что он отправился в семёрку. Цель мне была неизвестна. Так как блок находится под моим наблюдением, я сразу решил выяснить, в чем дело. Я застал рядового Шефера в попытке вывести из камеры девятнадцатую заключенную.       — Русскую девушку Ольгу, — услужливо подсказал капитан. Стефан не увидел его выражения лица, но так просто сдаваться не собирался. Он пожал плечами, словно это имя ему ни о чем не говорило.       — На входе стоял его товарищ — его лица я не помню. Их намерения явно были не лучшими. Не говоря уж о том, что освобождение пленницы из камеры не предусмотрено Уставом и не было согласовано со мной.       Лицо генерал-майора вытянулось, но Райнер не видел и этого.       — Далее между нами последовала стычка на словах. Намерения Шефера были ясны — он хотел изнасиловать заключенную. До меня доходили слухи, что он не раз делал это с другими пленницами. Насколько я знаю, моего лагеря это не коснулось, — уверенно соврал Стефан, — Я предотвратил это грубое нарушение двух правил и лично запер пленницу, после чего покинул блок до следующего дежурства.       — И вы никогда не находились в блоке, помимо дежурства и обходов? — медленно спросил капитан. Стефан понял, что ходит по краю лезвия: каждый ответ должен быть продуман и взвешен. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего вздоха.       — Нет.       Капитан отложил вилку в сторону и скрестил пальцы. В воздухе повисло молчание.       — Ваша версия несколько отличается от сказанного рядовым Шефером, — наконец ответил капитан, — Буду честен, вашему рассказу я доверяю больше. Необходимые меры будут приняты. Но меня смущает всеобщее внимание к русской пленнице Ольге. Насколько мне известно, это для нее вы подсуетились с одеждой?       — Она была доставлена в таком виде, что дальнейшее ее содержание было бы затруднительным. Таких, как рядовой Шефер, у нас довольно много, — уклончиво ответил Стефан.       — Считайте, что вы выкрутились, — произнес толос из тени и отрезал очередной кусок мяса. Райнеру казалось, что голова сейчас взорвется. Капитан специально растягивал слова и смаковал каждую буковку. Стефана пугало его добродушие. Это точно не закончится хорошо.       — А что насчет бумаги и письменных принадлежностей? — продолжал давить голос, — Письма, что ли, пишет на фронт ближнему?       Стефан приподнял брови в удивлении. Этот вопрос он отдельно обсуждал с капитаном.       — Я знаю, что дни этой девочки сочтены, — ответил он, — Это было ее единственное и последнее желание. Пусть пишет. Все равно это никуда не уйдет.       Фигура слегка переместилась.       — Что мне в вас нравится, — тихо сказал капитан, — Это то, что у вас, Стефан, есть душа. Полагаю, до войны вы были хорошим человеком. И, несомненно, остаетесь им сейчас. Хотелось бы, чтобы это действительно была душа, а не слабость, — голос сделал ударение на последнем слове.       Райнер молчал.       — Однако вы правы. Дни девочки, как и остальных пленных в лагере номер семь, сочтены. Завтра состоится расстрел, и вы, солдат, проведете эту операцию в два часа пополудни.       — Вас понял, — ответил Стефан с каменным лицом.       — Свободны.       Райнер отдал честь и вышел из капитанской комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он направился к камерам. Все, кроме пленницы номер девятнадцать, утратило значение.