Вещь

Утро выдалось холодным: с моря дул ветер, нагоняя тучи, скалы казались ещё более недружелюбными, чем были на самом деле, а стропила домика скрипели сегодня ещё надсаднее. Юльт прихватил с собой только старый медальон, не обременяя себя ни едой, ни лишней одеждой: лишь на поясе его болталась фляга с питьевой водой, а на плечах — плащ. Он некоторое время смотрел на свой старый дом, на поросшую вереском могилку дедушки на вершине холма, а потом решительно подошёл к веранде. Ветер крепчал, и омеге казалось, что достаточно ему только чуть сильнее дунуть, чтобы домик навсегда похоронил его прошлое под обломками. Юльт ударил по стропиле веранды ногой, ещё раз и ещё, однако та, хоть и качнулась, но выдержала. — Что ты делаешь? — послышался за его спиной голос Рэмма. Юльт не удивился и даже не обернулся к нему. — Ломаю, — отозвался он, ударив по дереву ещё раз. Рэмм молча смотрел на потуги Юльта несколько минут, а потом зло проговорил: — У меня муж беременный, — и зябко поёжился, пропихивая в карманы ладони. Юльт не знал, что заставило его обернуться к альфе: то ли хриплый голос, то ли сами слова, отозвавшиеся где-то глубоко внутри обидой, то ли треск дерева под его ногой. Перед ним стоял Рэмм, но узнать его было невозможно. Мало того, что тот вырос ещё больше, возвышаясь над омегой почти на голову, так и раздался в плечах, напоминая теперь скорее медведя чем человека. Его густые брови сошлись на переносице, и это было, пожалуй, самым знакомым во всем его лице — слегка смущенное и обиженное выражение. То самое, какое принимал он каждый раз, когда собирался сказать Юльту о том, что любит его. — Чего тебе? — буркнул омега, откидывая со лба непослушную прядку волос. — Простились уже. — Если ты скажешь, что хочешь остаться, я заберу тебя, — на одном выдохе проговорил Рэмм. Юльт молчал. Можно было без конца размышлять о том, что было бы, прими он это предложение. И ведь он действительно верил, что Рэмм любит его, что искренне хочет удержать его, Юльта, около себя. Да только чем это могло обернуться? Жизнью третьим лишним или третьим ненавидимым — своего мужа Рэмм бы не бросил, а тот наверняка бы не смог терпеть рядом с собой своенравного омегу, так и не научившегося подчиняться. — Останешься? — грубо спросил Рэмм, не доставая рук из карманов штанов. Куртка из заячьих шкур на его плечах казалась ему маловата — наверняка, он еще не подготовился к холодам, заботясь о семье, а не о себе. Был ли он счастлив?... — Нет, Рэмм, не останусь, — качнул Юльт головой, и его улыбка — насмешливая и кривая — вновь заиграла на губах. Он обернулся к треснувшей стропиле и крепко ударил по ней ногой: стопа теперь ныла, а по коже наверняка разливался синяк. Впрочем, какое дело ему теперь до синяков? — Ясно, — буркнул Рэмм негромко. Он недолго постоял рядом, наблюдая, как омега стучит по стропиле, а потом ударил сам: колонна тут же с треском подалась и, замерев на мгновение, медленно начала оседать вместе с крышей и стенами. Юльт только и успел отпрыгнуть, как дом сложился вчетверо, подняв над собой пыльное облако. — Лучше быть князевой подстилкой, чем моей? — бросил Рэмм в наступившей после грохота тишине. — Лучше не быть подстилкой вовсе, — отозвался Юльт и снова улыбнулся. На небе показались первые лучи солнца. Рэмм явно не знал, что ответить, да и что тут скажешь? Он не мог взять его в мужья: хоть до скончания дней кричи, что любит — какое дело его отцам. “На кой ляд тебе этот доходяга? А вот Сэм — другое дело: порядочная омега из семьи пекаря. Полный, широкобедрый, нарожает кучу детей, не то, что твой найденыш тощий. Что с него взять-то — и кожа тонкая и бледная как сушеная рыбья чешуя, и таз узкий — где там ему рожать? — и кость узкая. Ему только бы в заводи валяться и подставлять впалые щеки редкому северному солнцу, украшая ее такими же бледными веснушками.” Но Рэмм не хотел слушать. Ему было наплевать и на тонкую кость, и на кожу бледную, не здешнюю, а по дому он и сам бы справился, да еще и Юльта на руках тоскал бы, дайте только волю. Но воли отец не давал, потому что за дородного Сэма — рыжего, веселого и курносого — приданого было целый воз, да еще и пара породистых быков в придачу. Ну и к чему вообще этот разговор, Рэмм, забудь своего приблуду… И альфа действительно постарался забыть его. Ушел с головой в семью и работу на кузне, по ночам закрывал глаза и представлял под собой не мягкого и крепкого Сэма, а колючего и гибкого Юльта, который и стонал-то так, что в голове все заходилось. И пахло от него соленым морем, свежим бризом и свободой. Но стоило альфе почти поверить в то, что трахает он своего мальчишку, как Сэм — узкий и совсем нерастраханный его муж — взвизгивал, когда Рэмм начинал покрывать его с оттяжечкой и не сдерживаясь. Так что он был счастлив в тот день, когда супруг стыдливо объявил о своей беременности: можно было начать уговаривать семью на второго мужа. Для помощи, мол. И если добиться разрешения было сложно, а перестать обращать внимание на обиженный взгляд Сэма и того горше, то вот услышать “да” от Юльта стало просто невозможно — это Рэмм понял, когда увидел знакомую насмешливую улыбку и опасный блеск в глубоких как море глазах. — Ты не был бы со мной никогда, — проговорил он наконец. С залива все дул и дул ветер, доносился шум прибоя, а стука копыт и скрипа повозки князя слышно не было. — Не был бы, — кивнул вдруг Юльт. — Потому что ты не здешний, — продолжил Рэмм совсем не зло. — Поэтому и хорошо, что тебя заберут в замок. Один вопрос, удержат ли?... Омега равнодушно смерил его взглядом. Чувствовалось, что он уже далеко отсюда — вместе с домом рухнула и его привязанность к этому месту, а любовь к Рэмму испарилась вместе с первыми лучами новой жизни. Они не были истинными, они не были супругами — так о чем же горевать. — Ступай домой, — проговорил Юльт почти что ласково. — У тебя там муж беременный. Иди к нему и принеси клюквы — в лесу еще осталось немного запоздалой. Рэмм растерянно кивнул, и в ту же минуту из-за холма послышался стук копыт и скрип повозок: конница князя уже подъезжала. — Да сберегут тебя Боги, — прошептал Рэмм напоследок, а Юльт, не дожидаясь, пока повозка доедет к нему, пошел навстречу. Он не стал оборачиваться для прощания.

***

— Чей будешь? Его подобрали без лишних слов. Старый рыцарь в латах даже не поднял забрало, когда Юльт негромко сказал, что поедет с ними в замок как наложник от деревни Петтер. Тот на это лишь сухо кивнул и указал на место в повозке. В ней же сидело еще несколько заплаканных омег — все неуловимо похожие, с типичными деревенскими чертами лица, ярко-оранжевыми веснушками и рыжими не чесанными патлами. По всей видимости, отдавали князю в слуги лишь сирот да поберушек. Кого не жалко. Юльт лишь поджал губы, садясь рядом с ними и прикрывая глаза: думать о том, что теперь он ничем не лучше этих неграмотных детей, не хотелось. В конце концов, он явственно ощущал свое отличие с самого раннего детства, но сейчас граница казалась размытой. — Чей будешь? — этот вопрос он услышал через три дня, когда конница из пяти рыцарей и несколько повозок пересекли стены города, проехали по главной улице и оказались во внутреннем дворе замка. Перед ним стоял высокий и статный омега с блестящей черной кожей и длинной шеей, украшенной золотым ошейником — знак приближенного к князю раба. — Сирота, — проговорил Юльт спокойно. Он пробежался взглядом по богатым одеждам слуги, по его лощеным рукам и задержался на линии рта — красиво очерченные губы не были жестокими, а в глазах читалось участие. — Чей? — спросил темнокожий терпеливо. — Я найденыш, — пояснил Юльт, стоя перед ним в ряду остальных привезенных наложников. — Никто не знает, кто была моя семья. Он не стал рассказывать про дедушку, про то, как жил на самом краю леса у песчаной гряды пляжа и о том, что деревня его называлась Петтер — едва ли это было интересно слуге. Тот лишь кивнул, качнув большими золотыми серьгами в ушах и прошел дальше по ряду рабов, изредка останавливаясь напротив того или иного и задавая вопросы. Иногда он просил показать зубы или руки, и Юльт криво ухмылялся, думая о том, что участвует он, по сути в выставке вещей — все зависело лишь от того, насколько та или иная вещь оказывалась красивой или необычной. — Заберите этих двух на кухню, — негромко проговорил слуга стражникам, указав изящной ладонью на двух упитанных мальчишек. Они были братьями и всю дорогу негромко переговаривались, утешая друг друга и поддерживая. — Пусть помогают. Он напоследок провел ладонью по голове младшего и прошел дальше, прищурившись оглядывая остальных. Недлинный шлейф его платья скользил за ним следом, но на дорого расшитой ткани не оставалась грязь, и Юльт подумал, что в этом замешана не иначе как магия. Еще троих слуга отправил в бельевую, предварительно осмотрев ладони омег, а пятерку иных — к горничным. Во дворе замка — сером и пустом, с облетевшими с деревьев листьями под ногами и валяющимися под стеной кухни грубо сколоченными деревянными ящиками — никого больше, кроме них не осталось: две красивые омеги — один с золотыми волосами почти до пят, а второй темный и смуглый — и сам Юльт, напротив которого стоял слуга. — Тебе надо научиться быть покорным, — проговорил слуга с легкой улыбкой. Его высокие скулы красиво поблескивали в морозном солнце, мерцающем через ветви деревьев. Но даже несмотря на легкие одежды, слуга все равно не ежился и, кажется, совсем не мерз — в его темных глазах без труда можно было рассмотреть солнце южных земель варваров. — Я покорный, мой господин, — проговорил Юльт, чуть налонив голову. Его непослушные кудри разлетелись под порывом ветра и упали на щеки, на что слуга снова улыбнулся. — Как тебя зовут? — Юльт, — отозвался омега, вновь поднимая глаза. — Ты научишься быть покорным, Юльт, — слуга сложил на своем животе руки и, не нарушив своей царской осанки, прошел к двум другим омегам. — Скажите и ваши имена, дети. — Олли, мой господин, — высоким голосом отозвался рыжий. — Самир, — с незнакомым Юльту акцентом проговорил второй. Он тряхнул своей головой, так что коса его темных волос колыхнулась за плечами. — Меня зовут Оклен, — спокойно проговорил слуга, чуть повернув голову в их сторону. — Я наставник омег. В замке нашего князя всегда много работы, и выполнять ее приходится множеству слуг, которыми я и управляю. Повара, служанки, горничные, швеи и помощники — эти омеги занимаются замком и прислуживают господам. Но вам посчастливилось попытаться стать его сердцем. В гареме моего повелителя всегда сотня мальчиков, ни больше, ни меньше, и моя работа — сделать этих мальчиков достойными своего повелителя и его внимания. Голос Оклена был негромкий и очень мелодичный, но так же как и в его осанке и во внешности, в голосе его чувствовалась сила и абсолютная уверенность в том, что его услышат. — Вы будете учиться читать и писать, — продолжал он, неторопливо прохаживаясь мимо омег и поигрывая широкими рукавами своего платья. — Играть на музыкальных инструментах и петь, прислуживать господину и ухаживать за ним. Вы будете постигать науку любви и затем получите свое место при гареме. Самир чуть приоткрыл пухлые губы, явно намереваясь о чем-то спросить, но не решился. — Да, дитя? — ласково кивнул ему Оклен, заметив это его движение. — Его светлость убивает тех наложников, кто ему надоел? — спросил он негромко, и щеки его порозовели до самых ушей. Оклен задумчиво наклонил голову, выбирая более удобный для него ответ, а потом медленно произнес: — Иногда мальчики погибают, — Юльт прищурился, когда услышал слово “погибают” вместо принятого “умирают”. Ведь умирают люди обычно случайно или по воле Богов, когда те призывают их к себе. А вот погибают… Но думать об этом мальчик не стал — Оклен продолжил говорить. — Такое случается редко, но чаще всего они покидают стены замка, когда мой господин дарит их своим воинам. Слуга прищурился, внимательно осмотрев лица трех омег и слегка кивнул себе, явно подметив мелькнувшую догадку на лицах лишь двух из них: золотоволосый Олли не казался слишком догадливым. — Пойдемте, — проговорил Оклен, указав ладонью на вход в замок. — Вас нужно подготовить к началу обучения. Юльт прикусил губу, стараясь не замечать глуповатой улыбки Олли и высокомерного вида Самира и последовал за слугой, отчаянно скучая по тихой заводи со стайками золотистых рыбок и перекатами ленивых волн.

***

Им выдали одежду: шелковые белые платья с изящно вышитыми по краю ворота листьями — простые, но в то же время намного красивее всех, которые Юльту приходилось носить. — Умывальни там, — проговорил Томмо — слуга, который должен был их отмыть с дороги и подготовить к урокам Оклена. Этот был не таким утонченным и изысканным — в его красоте сквозила необузданность варварских земель, вот только в глазах, горящих и веселых, чувствовалось покорность и смирение. — Вас обмоют рабы и умаслят тела, чтобы избавить от смрада. — Я никогда не был в таком красивом месте, — вдруг проговорил Олли, стягивая с себя штаны и старую рубаху. Он стеснительно поежился под любопытным и восхищенным взглядом Самира, который уже успел раздеться. — Это умывальня рабов, — насмешливо отозвался Томмо, нетерпеливо подталкивая их в сторону бань. — Вы еще не были в купальне наложников. Пока он собирал и бросал в печь их старую одежду, сами омеги скользнули за дверь и оказались в большом помещении с лоханями горячей воды. — Идем, я помогу тебе, — вдруг проговорил Самир, беря Олли под руку и ведя к одному большому корыту. — Тебе не справиться с волосами. Юльт же молчаливо последовал в другую сторону, подальше, даже не подавая виду, что ему есть дело до этих двоих, но сам внимательно следил за смуглым омегой. Еще в телеге он заметил, до чего внимателен был к Олли Самир — предлагал ему кутаться с ним в его плащ, делился едой и следил, чтобы тот не грустил. Вот только неразумный как дитя омега мало понимал эти ухаживания и лишь рассеянно и спокойно улыбался, соглашаясь с Самиром. — Полезай ко мне, — проговорил тот негромко, садясь на поддон внутри лохани и раздвигая свои длинные ноги. Следящий за ними Юльт заметил, как колыхнулся напряженный член Самира под водой. Олли на это лишь обычно улыбнулся все так же расслабленно и спокойно, послушно опускаясь к омеге. Юльт и сам был совсем не прочь вытянуться в горячей воде, смывая с себя пыль дороги и пот усталости, и он даже прикрыл глаза, всем своим видом показывая, до чего утомился. Однако все равно следил за Самиром, который, изредка бросая на самого Юльта опасливые взгляды, умело натирал красивую грудь омеги. Впрочем, он быстро забыл об этом, стоило Олли окунуться в пенную воду с головой и вынырнуть из воды сияющим и улыбающимся. — Глаза щиплет, — отозвался он наивно, подвигаясь к Самиру ближе. Тот с готовностью подхватил его и усадил прямо напротив, словно бы исподтишка проведя по его соскам пальцами и обхватив шею ладонью. — Дай промыть, — проговорил он нежно, и, благодаря его сильному восточному акценту, голос казался убаюкивающим. — Это из-за пены, Олли. Сейчас я промою. Он ласково обмыл лицо омеги, нежно поглаживая большими пальцами подбородок мальчика и его ключицы. Над парящими лоханями с водой слышалось шумное дыхание, возбужденные вздохи Самира и тоненькие стоны Олли, когда омега прикасался к его самым чувствительным местам. Юльт видел, как Самир скользнул узкой ладонью вниз между их телами, нежно обхватил небольшой член Олли и легонько сжал, начиная тихонько надрачивать. Пухлые губы омежки приоткрылись в восторге — казалось, он и не знал о таком удовольствии — а сам он доверчиво подался вперед, выгибаясь и подставляя шею под сладкий язычок Самира. Тот не терял зря времени, продолжая ласкать его член, а пальцами другой руки принялся растягивать тугой анус малыша, пропихивая в него сначала указательный, а потом добавляя к нему и средний палец. — Подвинь ко мне свою попку, мой хороший, — пробормотал Самир, продолжая трахать пальцами дырку Олли. Тот совсем размяк и по наитию наклонился к парню, выискивая губами его губы. Влажный поцелуй — неумелый из-за явной неопытности Олли — быстро перерос в страстное вылизывание язычками. — Самир… — прошелестел Олли, когда мальчик, решительно приподняв омежку над водой и усадив на край лохани спиной к себе, склонился над его попкой, заботливо перехватив его через живот рукой, и принялся размашисто сношать малыша двумя пальцами. Судя по блаженному выражению нежного лица Олли, умелый мальчишка уже нащупал его набухший шарик простаты и теперь попадал по нему кончиками пальцев при каждом толчке. — Тебе хорошо, Олли? — прошептал Самир, выпрямляясь и вылизывая каждый позвонок мальчика перед своим лицом. — Да, Самир, — отозвался тот и только сильнее сжал ладони на краю лохани. — Я сейчас… Но закончить он не смог: ровно в ту же секунду, когда его маленький член начал стрелять струйками спермы, в умывальню вошел ухмыляющийся Томмо. — Мой господин, — простонал Олли, глядя на него, но ничего не понимая из-за сменившей возбуждение истомы. — Тебе подарили наслаждение, — проговорил, смеясь, Томмо, — не хочешь ли вернуть должок? Самир, до этого испугавшийся грозящей им расправы, расслабленно улыбнулся на это замечание и выпрямился во весь рост, не выходя из лохани. Клубы жемчужного пара огибали его смуглое подтянутое тело словно мифическое одеяние Богов — Юльт подумал даже, что именно с такими смертными древние Боги зачинали своих детей. — Встань перед ним на колени и возьми его член в свой рот, — проговорил Томмо, любуясь разморенным после оргазма Олли. Омега послушно обхватил талию Самира и так изящно опустился перед ним, словно сама жизнь готовила его к этой роли. Впрочем, быть может, именно для этого его Боги и предназначили. Приоткрыв пухлые губы, он высунул розовый как у котенка язык и аккуратно лизнул стоячий член Самира. Тот глухо застонал в тыльную сторону своей ладони, не отрываясь глядя на вылизывающего его пенис Олли. — Хорошо, — подбодрил его Томмо. — Теперь обхвати его ладонью. Нежно. Вот так. Олли по-прежнему сладко и расслабленно улыбался, томно надрачивая член Самира ладонью и облизывая его конец. Омега, давно возбужденный, уже не мог сдерживаться и, глухо застонав, начал кончать, попадая то на губы Олли, то на его по-детски пухлые щечки. — Ты вкусный, — непосредственно отозвался омега, слизывая капли спермы со своей ладони. — Хорошо, — проговори Томмо снова и протянул им полотенца. — Идемте в купальни, рабы уже ждут. Он помог наложникам вылезти из лохани и приблизился к Юльту. — Идем, — повторил он, хитро улыбаясь. — Я знаю, что ты смотрел. Юльт не стал отрицать очевидное. — Тебе понравилось? — спросил Томмо, а потом ласково сжал напряженный член омеги. — Понравилось. Он одобрительно улыбнулся и снова кивнул. — Омеги умеют быть ласковыми друг к другу.