Профессор Хиддлс

В понедельник профессор Хиддлс пришел на свою лекцию в той же одежде, которая была на нем в пятницу: темно-синий джемпер и серые джинсы. Это был нонсенс, потому что его гардероб всегда радовал взор своим разнообразием и вкусом, особенно некоторые костюмы с невыносимо узкими брюками, от которых пищали все девчонки и ребята-гомосексуалы (причем один из них понял, что гей, когда профессор Хиддлс начал читать нам лекции по классической английской литературе). Девочки из клуба его ярых поклонниц выдвинули теорию, что выходные он провел не дома, скорее всего, у женщины, поэтому не переоделся, а с утра в понедельник не успел заехать домой. Ребята-натуралы выдвинули что-то про кризис среднего возраста, еще кто-то – про застой в кинематографической карьере. Версий было много, некоторые мне нравились, некоторые – не очень. Подчас я вообще не слышала, что говорят вокруг меня другие однокурсники. Я смотрела на него: на его грустные глаза, на то, как он пишет название темы на доске, таким, уже привычным для меня почерком, и мне казалось, что я чувствую его грусть. И что самое забавное, как только эта мысль появилась в моей голове, профессор Хиддлс отложил мел и, резко повернувшись к аудитории, посмотрел прямо на меня. Я уверена, в этом не было никакой ошибки: он посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся кончиками губ и своими грустными глазами. Я опустила взгляд и улыбнулась себе под нос, я не хотела, чтобы это заметили окружающие. Меньше всего мне хотелось, чтобы у профессора Хиддлса возникли проблемы из-за меня. До конца лекции я сидела будто на иголках, уже окончательно решив подойти к нему после занятия и сослаться на то, что мне нужна его помощь в работе над моим персонажем в пьесе. Бред, я знаю, по этому вопросу я могла обратиться ко многим людям, прежде всего к самому мистеру Брана, а уж к профессору Хиддлсу в последнюю очередь. Но мне очень хотелось поговорить с ним, побыть еще немного рядом, ощущая его тепло и энергетику, когда он говорит о любимом деле. Это похоже на саморазрушение, я отдавала себе отчет в этом, но не стремиться к этому человеку я просто не могла. По окончании лекции я быстро собрала свои тетради и письменные принадлежности в сумку и уже было двинулась к кафедре, но тут же передумала. К мистеру Хиддлстону подошла одна из красоток, слишком осведомленных о его личной жизни (так я называла их стайку) - он растерянно улыбался девушке, поглядывая поверх ее головы на меня, я заметила это. Женское любопытство никуда не спрячешь, проходя мимо них по направлению к двери, я навострила уши и услышала, как нагло и самоуверенно она приглашает его на кофе после занятий. Что отвечает профессор Хиддлс я не слышу, выходя из аудитории, даже не сказав ему положенного по этикету: «До свидания, мистер Хиддлстон!» В общежитие я прихожу невероятно злая, ругаюсь с соседкой, потому что мне кажется, что она слишком напористо делает мне замечания по поводу моего исполнения роли в ее пьесе. Выхожу из комнаты, громко хлопнув дверью, и иду по коридору, куда глаза глядят. Кто-то жарит яичницу на кухне, кто-то занимается сексом, кто-то поет и танцует – у каждого в этом общежитии есть занятие, только я попала в какой-то, казалось бы вакуум, от чувства, которому люди посвящают стихи, великие произведения в прозе, песни и фильмы, из-за человека, с которым я была незнакома еще несколько месяцев назад и лучше бы так и жила, не зная его и дальше. Я выхожу из общежития, пропитанного человеческими голосами, криками, смехом, стонами – обычными атрибутами нормальных человеческих жизней и ухожу в темноту. Ноги сами ведут меня в круглосуточный магазин, расположенный в паре кварталов. Я покупаю бутылку вина и пачку сигарет, а после направляюсь на нашу излюбленную лавочку в самом конце парка, расположенного на территории студгородка, где обычно мы пьем большой компанией, и куда не суют свои носы ни охранник, ни строгий комендант. Сегодня я долго пью и курю тут одна, вспоминая позабытый вкус табачного дыма (я не курила почти полтора года, с самого своего приезда в Лондон). Чем меньше остается вина в моей бутылке, тем яснее предстают перед моим взором картинки, как профессор Хиддлс трахает ту красотку на столе в своем кабинете. А что далее?! Далее вторник – день без профессора Хиддлса. После выпитой накануне бутылки вина у меня так раскалывается голова, что хочется умереть. Это первый мой день в RADA, когда я собираюсь пропустить занятия. В итоге я это и делаю. Но даже если бы я хотела на них пойти – я бы физически не смогла, потому что как только я попыталась занять вертикальное положение – мне стало еще хуже. Моя соседка обеспокоена, собираясь на занятия, она причитает где-то там, позади моей всепоглощающей головной боли, когда она уходит – наступает долгожданная тишина, и я, выпив горсть обезболивающих, проваливаюсь в желанное забытье сна. Прихожу в себя в кромешной тьме. Долго не могу понять: где нахожусь, какой сегодня день, который час. Открывается дверь, я щурясь смотрю на свет, в комнату заходит моя соседка и предусмотрительно включает ночник, висящий на стене, от верхнего света я бы, скорее всего, ослепла. Я понимаю, что проспала весь день до самого вечера. - Который час? – в горле все пересохло, поэтому я хриплю, принимая стакан воды из заботливых рук человека, к которому иногда я относилась незаслуженно плохо и даже грубила. - Почти восемь, хочешь есть? – я благодарна ей, что она не спрашивает сейчас, что со мной происходит и как долго я собираюсь задержаться в этом состоянии. Мы завариваем лапшу быстрого приготовления – самое любимое блюдо всех студентов Мира, и молча едим.