Обратная сторона медали

Беларусь размешивает сахар в чае. Ложка глухо стучит по стенкам стакана, а за окном идет дождь. Небо было скучным, серым, каким-то безмолвным. Сегодня ей нужно было навестить брата, обсудить с ним поставки газа, обговорить нюансы сотрудничества. Скукота… — Вань, ты чего не ешь? – Беларусь обеспокоенно глядит на брата. – Слушай, если это из-за Оли, то... — Нет, все хорошо, Наташ. Я просто не голоден, — Иван плотнее прижимается стене. – Прохладно сегодня, да? Девушка тоскливо смотрит на брата, понимая, что такого как он не заставить говорить, если он не захочет. Она слабо улыбается. — Все-таки зима уже дышит в затылок, чего ж тут удивительного? — Нынче дышит как-то по-особенному сильно, не находишь? – Россия улыбнулся довольно открыто, что даже ровные зубы блеснули на миг. Беларусь тоже расслабленно оперлась на спинку стула, если брат улыбается, значит все хорошо, во всяком случае будет хорошо. Арловская допивает последние глотки чая и жует овсяное печенье. Иван зевнул. — Устал сильно? — Наталья облокотилась на стол. – Ты выглядишь каким-то утомленным последнее время, ничего не хочешь мне рассказать? Но Брагинский лишь мотнул головой. — Все правда хорошо, я бодр и свеж, сестренка! – попытался он отшутиться. Беларусь сморщила лицо, такая неестественная идиотская манера у России появляется только тогда, когда все совсем запущено. От Америки, что ли, перенял? Наталья походила по кухне и встала у окна, одаривая своим равнодушным взглядом улицу, будто что-то вспоминая, а потом резко встрепенулась. — Я решила! Давай как в старые добрые времена? – она с огоньком в глазах подбежала к Ивану. — Какие именно времена? – улыбнулся он, пытаясь припомнить по-настоящему добрые. — Ты меня прекрасно понял, хватит тут свою кислую мину строить! Для начала тебе нужен отдых, — Арловская потянула брата за рукав, — потом сходим в лес, соберем чего-нибудь, — она начала загибать пальцы. – Затем приготовим поесть, обязательно вместе! Поиграем с твоей собакой, поваляемся на траве, посмотрим на луну, сделаем модель дома из спичек, посмотрим телевизор, укутавшись в плед. Я могу спросить у прибалтов насчет… Она отвлеклась на ещё более несчастное лицо Ивана. — Прекрати нюни распускать! Сейчас Гилу позвоню, он тебе покажет как себя вести надо, — пригрозила она пальчиком. — С… слушай, хорошая идея, — он кивнул. – Я бы хотел попробовать. Наталья посмотрела с каким-то легким отчаянием, что мелькнуло у нее в глазах, в душе были непонимание, безысходность. В животе все сжалось и похолодело, так противно и мерзко от этого ощущения. И будто все ее старания вновь сошли на нет, не будет того, что она так жаждет, не будет того Ивана, который был бы рад каждому дню. Но он не говорит в чем дело, он не хочет ей довериться, неужели все зря? Она тихо села, в ее таких прелестных, свойственным женщинам, необъяснимых чарах, смиренная в каждом движении. — Ваня, я вижу, ты устал, может, ляжешь спать? – ее голос искрился бесконечной нежностью и теплотой, такой обманчивый, ведь сама Наталья хотела бы другого исхода, что бы брат бы счастлив, верил ей, но нужно скрыть разочарование. Брагинский снова беззвучно кивает, не давая просочиться и лучу надежды в светлое будущее. Он встает быстро, но не резко. Вздрагивает. Беларусь опередила его, чтобы расстелить кровать. Она принесла еще пару подушек, прикрыла окно, выключила ноутбук на столе и отнесла в гостиную. В спальне было свежо и пахло чем-то очень приятным: то ли духами Беларуси со свежей выпечкой, то ли сырой листвой и кофе; а может и все вместе. Иван хотел остановить ее, ему не нужно столько излишеств. Разве достоин он этого? Но он только молча сел. Было мягко. Пальцы ног впивались в монотонный пушистый ковер, а холод с улицы обволакивал кожу. Иван прикрыл веки. Может, теперь-то кошмары кончатся? Россия снимает свою одежду. Сначала тонкая льняная рубашка, затем обычные черные носки и темно-зеленые брюки. Беларусь аккуратно складывает вещи и кладет на стул, ей в радость помочь. Это знак того, что Иван ей доверяет. Рано или поздно он расскажет, что его гложет, а пока… — Я, пожалуй, пойду? – она оперлась на косяк двери. Уголки губ России огорченно опустились. — Конечно, сестренка, береги себя, — он вдруг с такой преданностью посмотрел ей в глаза, что сердце Арловской сжалось. Она, стукая невысокими каблучками, подбежала к нему и обняла за шею. В глазах предательски защипало, а пальцы задрожали. — Я очень люблю тебя, понимаешь? – она через силу смотрит ему в глаза. — Я хочу, чтобы ты доверился мне, я никогда не буду против тебя, слышишь? — Я тоже люблю тебя и правда верю тебе, — улыбка. Живая, настоящая улыбка. Беларусь потрепала брата по волосам и вышла, прикрыв дверь, а Иван погрузился в сон…

Второе видение

Выгоревшее голубое небо, бушующий буран пыли, невыносимая жара – это окружение советского летчика времен гражданской войны в Испании. Летчики выделывают невероятные виражи, не ради развлечения, на кону собственная жизнь и самолет. Немцы кружат рядом, не давая и секунды на отдых. Вдалеке отсюда браво сражается доброволец на самолете с Микки маусом, который очень нравился Ивану, это придавало какого-то оптимизма, что ли. Но сейчас ему самому было не до шуток: враг все ближе. Мотор самолета начал барахлить, немец на хвосте, нужно выкручиваться. Брагинский делает вираж дугой и уходит ввысь, потом резко в сторону. Дальше придется действовать еще быстрее. Немец настороженно преследует самолет и с невероятным усилием повторяет все маневры русского. Однако планы резко сменили курс: сейчас прямо на него «в лоб» летел самолет этого самого неугомонного русского. Финал предрешен. Но где же пилот? Брагинский уже спрыгнул со своего «ишачка», и на парашюте его медленно сдувало в сторону города. Вид открывался великолепный под аккомпанемент сбитого немецкого самолета. Иван летел по воздуху долго, и вот он видит, как внизу начала собираться небольшая толпа. В сердце закралось беспокойство, а город все ближе, ближе… —Piloto sovietico! Piloto sovietico! – восклицала толпа. — Gracias a dios ¡Gloria a la Unión Soviética! Оставалось уже десять метров, испанский народ расступился в трепещущем ожидании, Брагинский шлепнулся на дорогу. Ему помогли встать. Женщины в восхищении глядели на отважного русского летчика и буквально лезли ему на шею. Они целовали ему щеки, плакали в плечо, говорили горячие слова на своем страстном языке, обнимали за руки. А Иван все еще стоял в недоумении и мало скрываемом шоке. Мужчины задорно посмеивались и тоже хотели украсть летчика на пару минут, но испанские красотки будто зубами в него вцепились. Вдруг издалека бежал, кажется, испанский военный с аптечкой в руках, позади его догоняли еще два человека с импровизированными носилками. — ¡Retrocede! ¡Tiene sangre en la cara, está herido! — кричал человек. Он резко замер, когда увидел не кровь на лице, а губную помаду. Девушки невинно расхохотались и состроили раскаивающуюся гримасу, но снова посмеялись над незадачливым военным. Их день сегодня будет не таким мрачным. К слову говоря, парню с «Микки маусом» повезло меньше… Его самолет сбили и ему пришлось срочно капитулировать, но он был в другой части неба, и ветер сыграл с ним очень жестокую шутку... Владимир приземлился на вражеской территории посреди пустынной местности, скрыться негде, лес далеко. Летчик осторожно оглядел пространство вокруг и ползком пытался уйти, отцепив парашют, но все было тщетно: франкисты с яростью в глазах и ненавистью в душе были в двухстах метрах, немецкие танки неслись быстрее обычного, будто там не простой советский парень, а павший город. Владимир посмотрел так отчаянно и нежно на небо, вдохнул глубже в поврежденные легкие пыльного воздуха. Здоровую руку он приложил к сердцу и зашептал молитву, тихо так, с придыханием. Он никогда в жизни ни во что так не верил, как в свою молитву сейчас, как в Бога сейчас. Нет, он не жалеет, что пошел добровольцем, будь возможность выбрать заново, он бы не изменил решение. В его сердце любовь. Любовь к миру, солнцу, улыбкам. Он просто хочет помочь избавиться от чумы нацизма, его не страшит погибнуть за это, для него это великая честь. Он услышал шуршание за своей головой. Самоуверенная походка командирских сапог по сухой траве – определил он. Владимир был притянут за волосы. Он видит бледную «арийскую» кожу, налитые будто кровью глаза и покрытые грязью белые волосы. В глазах этого немца плескалось безумие, слепая вера в свою правоту, в свой режим, в свою идеологию. Это те глаза, в которых все человеческое горит ненавистью, злобой и ложью. Настоящий антихрист. Это был Гилберт Байльшмидт. — О, да вы поглядите, кто тут у нас! – с наигранным удивлением говорит человек с красными глазами. – Это же советский помощник республиканцев! Вот это неожиданность! Он говорил с противным шепелявым акцентом, заставляя Владимира с отвращением морщится. — Не оскверняй своим грязным ртом русский язык, нацистская сволочь! – не выдержал летчик. Рот с самодовольной ухмылкой превратился в пасть с оскалом. Он что-то крикнул оппозиционерам сзади. Два военных схватили Владимира за ноги и руки. Гилберт обнажил нож и провел им по ноге летчика, разрезая ткань, будто даже нежно, но Владимир сжал зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Немец начал надавливать, изводить чужую кожу острием, а после буквально отпиливать ногу. Тогда летчик не смог сдержать крик боли: он с неистовой силой вырывался, орал в адских муках, рыдал от боли по всему телу. В итоге его держало уже семь солдат с таким равнодушием, что летчик поверить не мог, что это люди. Это были звери, убийцы, они были хуже дьявола, они были его воплощением на земле, а красноглазый садист – их главная ценность. Кровь забрызгала все: одежду, руки, лицо, волосы. Гилберт выглядел безумцем, точнее, он им и был. Он снова и снова вонзал нож в грудь Владимира, даже тогда, когда тот наконец покинул мир живых. Гилберт изощренно кромсал мертвого человека на куски, рвал и терзал плоть, обмазывался кровью. Ему нравилось это, он убийца. И Бог ему судья. Он повернулся лицом к остальным. Медленно встал и отряхнулся с таким верованием, будто это кардинально изменило бы его внешний вид. Отнюдь, он стоял с ножом в руке, испачканный в крови и улыбался дикой, почти сатанинской улыбкой. — Расчлените его и отправьте по почте нашим «друзьям», — он говорил с хрипотцой. Затем вырвал кусок бумаги из блокнота и написал записку. — Положите мое милое сообщение внутрь, — он кинул бумагу на измученное и израненное тело, удалившись восвояси. На следующий день посылка пришла. Записка также лежала внутри.

Конец видения

Иван вскочил со слезами на глазах. И будто сам не свой дрожащим голосом произнес: — Этот подарок присылается для того, чтобы командующий воздушными силами красных знал, какая судьба ожидает его и всех его большевиков… В груди стало больно, а голова разрывалась. Россия резко побежал в туалет, его стошнило. Лишь потом стало легче. Он посмотрел в окно: было за полночь. Но из гостиной доносился приглушенный звук телевизора. В легкие попадал все еще приятный воздух, наполненный свежестью. Брагинский аккуратно переступал по полу, пытаясь во мраке найти посторонних. — Наташ, неужели ты все еще тут? – Иван зашел в комнату и встал как вкопанный. На диване вальяжно лежал Гилберт и смотрел какой-то фильм. Он перевел взгляд на Ивана и радостно улыбнулся. — О, да вы поглядите, кто тут у нас! – с типичной самодовольной усмешкой сказал он. Брагинского прошиб холодный пот. Он видит все заново, заново весь этот ужас, который он не должен был видеть. — Пошел прочь! Гилберт завис. Он настороженно глядел на Ивана, также аккуратно выключил телевизор. Стал медленно приближаться. — Стой на месте! Иначе я вызову полицию! – Иван вжался в стену, его снова начало тошнить. — Да что случилось, Ваня? Меня Наташа попросила приехать, сказала, ты какой-то мрачный. Что, черт побери, происходит?! – Гилберт с глазами по пять копеек приближался все решительнее. Россия оскалился и резко ударил экс-Пруссию под дых, а когда последний скорчился и упал, Иван начал пинать его ребра, ноги, голову. Что-то внутри кричало, что пора остановиться, но он не слушал, ему нужно выплеснуть всю ту боль, что испытал он и его дети. Это меньшее, что он может для них сделать. — Иван, остановись! Я прошу тебя, мне больно! – Гилберт закрыл голову руками и сжался в позе эмбриона. Россия вдруг остановился и как неживой по инерции сел в кресло. Его плечи тряслись в немом рыдании, он закрыл лицо руками и плакал. — А ты остановился, когда он кричал, когда он обливался горячими слезами? ТЫ сделал это?! Отвечай! – Иван сжал в руках обивку. – Пошел вон, пока я не набросился на тебя снова. Пошел вон, я не хочу знать тебя, ты мне противен. Гилберт жалобно взвыл. — Да что же я тебе сделал?! Иван, Ваня! – он через силу подполз к ногам России. Брагинскому сложно было себя сдерживать, но он не пнул его, хотя очень хотел. — Ты убийца, Гилберт. Жестокий. «Этот подарок... посылается для того, чтобы командующий… Его прервали: — Кто рассказал тебе об этом?! – Гилберт закрыл рот рукой в ужасе, всю оставшуюся жизнь он держал это в строжайшем секрете, все, кто там был, оставались живы не дольше трех месяцев. Как он узнал? — Пошел вон! Байльшмидт вздрогнул, но послушно встал и вышел, хватаясь за сломанное ребро. Дверь закрылась. Иван тяжело вздохнул и потер виски. Голова трещала по швам от испытанного стресса. Наконец все ушли из дома и можно спокойно все обдумать, если, конечно, он не уснет… Россия снова оглядел мрачное окружение квартиры, он выключил раздражающий телевизор, и в комнате стало совсем темно, только слабое свечение луны помогало разглядеть собственные руки и колени. Спустя время очертания начали проясняться: он уже видел контур картин, узор на стене, вещи на стуле… Иван очень устал, слезы едва высохли, в теле слабость, а голова все еще раскалывается. Он вдруг вспомнил о тех таблетках, что дал ему Артур. В тот раз все было не очень понятно, то ли таблетки дали такой эффект, то ли он и впрямь просто устал, а может его Америка чем-то тяжелым стукнул? Тут тоже все как-то мутно, может таблетки действительно помогают? Во всяком случае он впервые увидел и услышал, что происходило во сне, смог разобрать какой это период времени и что это за люди… Как бы больно не было, как бы душа не изнывала от открывшихся ран, с таблетками Брагинский сможет понять почему он видит эти сны и насколько эти сны правдивы. Конечно, спустя 70 лет можно было бы уже все простить, но такие подробности, такая жестокость… Иван не позволял себе подобного и никогда не желал. Все решено, Гилберт по несправедливости отделался малой кровью, да и Людвиг тоже, а какого Ивану? Разве заслужил он видеть страдание своих детей вновь? Неужели мало того, что он всегда их бесконечно любил и будет любить? За что ему это наказание? Темные облака закрыли луну, это вернуло Брагинского к реальности, он с необъяснимым страхом огляделся. За косяком двери кто-то стоял… Черный человек не шевелился, стоял неподвижно, у него были скрюченные ноги и сам он был очень высокий. Сердце забилось слишком часто, Россия старался не дышать. По телу пробежала крупная дрожь, пальцы задрожали. Нужно включить свет. Ну кто-нибудь. Страшно… А человек все еще стоял там... Его витиеватые ноги замерли в ожидании, он, кажется, и не дышал вовсе. Лишь внимательно смотрел на Брагинского из черного коридора. К горлу подступил ком. Но Иван переборол страх внутри себя: он подбежал к стене и быстро нажал выключатель. Свет озарил комнату и часть коридора... В коридоре стояла обыкновенная вешалка. На ней висела шапка Гилберта и тонкое пальто Ивана. К низу ее ножки интересно извивались, образуя узор. Самая. Простая. Вешалка. Россия рухнул на диван и закрыл глаза рукой. Он даже не знал, что и думать. Какой будет стыд, если об этом кто-то узнает. Испугаться вешалки... Вот вам и анекдот: однажды самая большая страна в мире после бойни с террористами пришла домой и испугалась вешалки. Обхохочешься... Пришлось твердо для себя решить, что долго так продолжаться не может, нужно принимать меры. Купить трав, например, заварить, попить. И вот, уже и легче и лучше. Обязательно надо трав взять — заключил Иван. А пока он берет таблетки Англии, проглатывает, не запивая и выключает свет. Он не спеша проходит до своей спальни. Сегодня ему пришлось многого натерпеться, пора бы уже и... Нет, спать он не может, снова кошмары, снова ужасы войн, снова страдания людей. Но он так устал, у него не осталось никаких сил, а веки слипаются. Но стресс дает о себе знать. Иван ложится в постель. Он закрывает глаза, кладет руки на живот и делает глубокий вдох... В теле такая невиданная легкость, будто тополиный пух, везде такой странный цвет: такой, вроде белый и одновременно с этим черный. Иван ощущает, что кожу обволакивает что-то прохладное и приятное. Он будто летит, совсем не чувствует своего тела. Ни тела, ни разума. Вдруг его грудь резко что-то сдавливает. Иван распахивает глаза в ужасе, снова этот необъяснимый страх. Все окутано мраком и темнотой. Подождите... Кто это там стоит в углу комнаты? В углу стояло что-то черное, неприятное, силуэт костлявого человека. Его лицо было жутким: две черные точки, белая форма от намека на лицо, длинные руки и пальцы на них. Он смотрел с интересом на Ивана, а последний не мог и шевельнуться. Это существо отлипло от стены и стало медленными шагами подходить к Брагинскому. Оно выворачивало голову на невозможные углы, тянуло свои противные руки, гадкие глазенки были словно бездной. И вдруг Иван замечает, что этот монстр — Пруссия. Что ему нужно? Неужели он пришел отомстить? Господи, помоги... Он все еще переступал мелкими шагами и вытягивал навстречу свое лицо. Вдруг он открыл рот: внутри огромной пасти были острые, как иглы, клыки, кровоточащий язык и черная-черная бездна. Иван не знал, что делать, от страха он не мог и мизинцем шевельнуть, а морда этого уродца прямо перед ним. Господи, если кто-нибудь уберет это чудовище от меня, я буду любить его до скончания лет. Помогите... Глаза заслезились, а морда все еще нависала. Вдруг включился свет — это был Людвиг. Россия зажмурил глаза и монстр исчез. Германия взлохмаченный стоял на пороге, его лоб покрылся испариной, а грудь тяжело вздымалась. — Россия, ты в порядке?! — он подбежал к нему и обнял дрожащее тело. Сердце изнывало, это все неправильно, все должно быть не так. Германия желает зла ему, Пруссия желает зла ему, все желают ему зла и смерти. Нужно только избавиться от этих кошмаров и все будет хорошо... Людвиг гладил его по спине и прижимал очень крепко, словно цеплялся за спасительную соломинку. Ивану было страшно, чего ж лукавить, он доверчиво примкнул к нему. — Здесь где-то Гилберт, — шепчет он с дрожью в голосе. — Он пришел убить меня. Людвиг чувствует свою вину, ему тяжело смотреть на это. Он успокаивающе шепчет: — Тут никого нет, — он проводит рукой по пепельной макушке. — Только я и ты. А я не причиню тебе вреда, понимаешь? Иван засыпает в его объятиях крепко и спокойно.