Обратная сторона медали

Утренние птицы тихонько чирикали за окном, на улице стояла теплая солнечная погода, нежный ветер ласкал лицо и заставлял покачиваться прозрачные шторы. Умиротворение и спокойствие, вот, что может с невероятной точностью описать это утро... Иван в изумлении открыл глаза, он не чувствовал ни тревоги, ни страха. Беспокоящие мысли улетучились куда-то далеко, а может и исчезли вовсе: собрали ночью вещички и были таковы. В животе нет давящего чувства, Россия наконец вдыхает полную грудь. Несмотря на легкость, закрадывается, словно грациозная кошка, чувство тревоги, он видел последнее время воспоминания, чужие, отчетливые, а своих уже будто и не имеет. Брагинский попытался вспомнить, когда на престол взошел Петр I, когда началась Отечественная война, почему он вел войны с Турцией — ничего нет. Один сумбур. Накинув на себя одеяло, он пошел на кухню, чтобы что-нибудь приготовить или расслабиться за чашечкой чая — все это не столь важно. Брагинский чувствует, что все наконец хорошо, кошмары исчезли! Но... ...надолго ли? На кухне шипело масло, а вместе с ним и еще какой-то индивид. Россия озадаченно взглянул на гостя. Людвиг в свете утренних лучей отчаянно боролся со сковородкой, которая словно с ехидцей плевалась на него горячим маслом. Кухню сейчас было не узнать: кое-где буквально кипела жизнь, помещение залил редкий солнечный свет, окрашивая бежевые обои янатарем; вазочка с конфетами на белоснежной скатерти сверкала будто драгоценный камень: обертка шоколадных конфет переливалась всеми цветами радуги, а граненая посудинка дополняла образ. Германия вдруг перевел взгляд своих чистых, небесных глаз на Ивана, вздрогнув от неожиданности. В любом случае они были на равных — Россия понятия не имел, что Байльшмидт делал в его доме. Когда Брагинский старательно пытался вспомнить вчерашний день, то всплывали только воспоминания того, как он лег спать и мрачный сон, что нарушал его покой. А Людвига... мм, как-то не припомнит он, хоть убейте. — Здравствуй, Россия, будешь яичницу? — с завидной беззаботностью произнес гость. Иван потупил взгляд. — Я нынче мало чего понимаю в европейских понятиях, но неужели уже стало нормой врываться в чужие дома без разрешения? — Россия неодобрительно обвел его взглядом. — Мое терпение тоже не вечно. К чему была такая грубость, Людвиг не понял. Зато Иван хмурился пуще прежнего, ведь с некоторых пор очень ценил свое личное пространство. — Как это "без разрешения"? То есть ты бы предпочел, что бы я вчера оставил тебя с твоими галлюцинациями поболтать по душам? — он скрестил руки на груди, сведя брови к переносице. — Я ведь понимал, что тебе может понадобиться помощь... да и ты как-то спокойнее стал, даже поспал на этот раз хорошо. Иван недоуменно замер. Ясно было точно одно — Людвигу лучше следует подбирать выражения. Брагинский сел на стул, положив голову на сложенные руки. В голове опять будто черно-белый комок запутанных мыслей. — Стоп, у меня много вопросов. Я понимаю, нет смысла играть в данетки, поэтому просто расскажи, что вчера случилось. — У меня тоже есть вопрос. Причем если ты мне не ответишь, то я оставлю тебя в неведении, — пригрозил Германия. Россия с опаской взглянул на него. — Что ж, спрашивай... — Яичницу будешь? После завтрака они переместились в злополучную спальню, где Людвиг совершал максимально странные махинации, пока Иван сидел на кровати. Байльшмидт закрыл дверь, зашторил оба окна и стал посередине, размышляя. Он, откровенно говоря, сам сомневался, что случилось ночью. Очевидно, что Иван кого-то видел, причем этот кто-то вызвал глубокий ужас у, внимание, России! Где это видано? Конечно, все можно было изначально сослать на то, что последний умом окончательно тронулся, но Людвиг на всякий случай оглядел всю комнату. В другие части квартиры он уходить не стал лишь потому, что оставлять Ивана одного нельзя, тот был в нестабильном состоянии. — К чему декор? — невзначай поинтересовался Брагинский, отвлекая Германию. Байльшмидт вдруг встрепенулся, но ничего не сказал. Он встал в угол напротив Ивана и начал медленными шагами подходить к нему. — Ну и? — Брагинский скучающе огляделся, с ужасом понимая, что ему стало неспокойно. Людвиг как назло опустил голову и ничего не говорил. — Слушай, зачем этот спектакль? — голос дрогнул. Вот тут он и попался, Германия пытался успокоиться, главное — чтобы Иван поверил. Байльшмидт остановился в метре от Брагинского. Медленно-медленно, будто пытаясь выплыть из меда, Людвиг вытащил из-за пазухи нож. Хоть темнота и окутала комнату, но Иван смог разглядеть его и вдруг, он все вспомнил... Он трясущимися руками толкнул немца в грудь, запрыгивая сверху, чтобы зажать запястья, он взял нож и отбросил подальше отсюда. В глазах засверкали слезы. — Хватит... "Нож" оказался ничем иным как вырезкой из картона, и он, как и полагается картону, спланировал на ковер. Иван встал с Людвига и сел на кровать, прекрасное утро безбожно портится. — Послушай, Россия, — начал серьезным тоном Людвиг, — у меня есть для тебя две новости — хорошая и плохая. С какой начать? Германия сел рядом. Россия ради разнообразия сказал, что выбирает хорошую. — Что ж, так будет логичней. В общем, я не могу пока утверждать точно, но я подозреваю, что с тобой происходит. Плохая новость — я не знаю как это устранить. Более того, проблема прогрессирует, и неизвестно чем может для тебя закончиться. Иван задумчиво сжимал губы. Теперь из-за этих дурных кошмаров старые раны снова открылись и сейчас нельзя трезво оценивать ситуацию. Ему не хочется слышать и видеть Людвига, но почему? Ответ очевиден — война. Прошлая, забытая многими, исковерканная злыми людьми и их помыслами, использующаяся для корыстных целей. Война-война-война.... Как часто это слово крутится на языке. Россия уже не может припомнить такой год, что бы это слово не было произнесено кем-то, что бы не звучало в устах народа и правителей или не мелькало в голове. Голод, насилие, страдание, боль - война. Миллионы судеб лишились счастья, все нормальные люди поняли - Бога нет, никто их не спасет; мир, черт побери, жесток, а мир этот создали мы. Но Россия молился... Каждый день. Он стер в кровь колени, его руки порой дрожали от голода, грудь усыпана ранениями, а он стоял и мечтал о светлом будущем. Это был его народ, его дети, он чувствовал их. И вот он сидит с Людвигом. Что он может сказать в противовес? —...таким образом, я считаю, для тебя будет лучшим вариантом быть под моим наблюдением, а почему и для чего я объяснил выше. Россия грустно улыбнулся. Все-таки уже нельзя в его положении быть таким сентиментальным, нужно просто смириться с тем, что все здесь сошли с ума. Безумец не тот, кто видит галлюцинации, но тот, кто убивает. Брагинский пытался себя так успокоить, и в самом деле, ему стало легче. — То есть ты думаешь, я болен? — более прямо спросил Иван. Людвиг смутился. — Да, я сказал это несколько раз. — Занятно... Что там Ивану было занятно Людвига не интересовало, последнему дико совестно. Давит что-то на сердце, непонятно что и сказать некому. — Я, повторюсь, прекрасно понимаю, что ты не хочешь подвергать это огласке. Конечно, Англия, Америка и Китай видели это и могли все разболтать, но для тебя будет лучше, если... — Почему тебя это так заботит? — недоумевал Россия, — Что тебе нужно? Я же тоже уже не тот наивный простачок, что был раньше. Мне надоело терпеть эту вечную ложь ото всех, вы выглядите жалко. Вы лжете, слушаете ложь других и притворяетесь. Перед кем?! Мы одни, больше никого нет, перед кем вся эта постановка, главный приз которой - мир? До Германии дошло, что Россия бредит. Он печально прикрыл глаза и сжал кулаки в бессильном отчаянии. — Хорошо, на самом деле я хочу, что бы потом ты был должен мне, — соврал он. Если России так легче, то Германия преподнесет это подобным образом. Иван, в свою очередь, облегченно выдохнул и грустно улыбнулся. — Так и знал... И в этом его дурацком "так и знал" было столько боли и отчаяния, что Людвиг не сдержался: — Да что ты упрямый такой?! Я просто хочу помочь тебе, почему ты не веришь? Германия гневно сжал зубы и уверенно посмотрел России в глаза. — Я вижу, что с тобой что-то происходит. Скорее всего то существо, которые ты видел недавно — плод твоего воображения. Ты не сошел с ума, нет. Есть подозрение, что это сонный паралич, я не могу говорить точно, ведь меня тогда не было, поэтому, пожалуйста, расскажи как все было. И Брагинский поверил ему. — Я помню, что сначала я был будто между сном и явью, а потом удар в грудь и как в тисках... Затем я открыл глаза и понял, что не могу пошевелить и пальцем, и увидел ЕГО.... — Кого? Ты знаешь этого человека? - Германия, конечно, догадывался на кого подумал Россия, но до последнего надеялся, что это не так. — Гилберт! Он пришел убить меня, я выгнал его этой ночью, поэтому он решил отомстить, это точно было его лицо, — пальцы задрожали. Людвиг медленно взял его руку, массируя, их пальцы сплелись, и Иван успокоился. — Послушай, все признаки налицо, это сонный паралич. Впредь не подвергайся стрессовым ситуациям и старайся лежать на боку. Мне необходимо быть рядом, чтобы в случае чего помочь, ты согласен? Россия задумался, сжимая чужую ладонь. Да, ему действительно легче, когда Людвиг рядом, но словно что-то кричало, что все это ложь. Может, Иван стал параноиком? — Может быть мне стоит нанять обычного врача? — предложил он альтернативу. — Он не сможет наблюдать за тобой целые сутки. — Еще как сможет, — Россия склонил голову на бок, будто всматриваясь куда-то, а точнее в лицо Германии. Людвиг спешно отвел взгляд, проиграв в этих гляделках. — И как ты можешь позволить чужому человеку ходить по квартире? Дело твое, конечно... Иван воспринял обиженный тон Людвига по-своему. — Я верю тебе, просто мне непривычно. Если ты готов тратить столько времени на меня, то я, конечно, не против, но... — Тогда я поехал за вещами! Я обо всем договорюсь и с твоим начальством тоже. Тебе нужно быть в спокойном состоянии, помни это. Людвиг пошел в сторону коридора, Иван последовал за ним. Темно-серое пальто элегантно ложится на ровные плечи, пуговицы, играючись, поддаются пальцам. Воротник кипельной рубашки по-пижонски выглядывал из-под лацканов пальто. Лакированная обувь как влитая на мощных ногах; и одна блондинистая прядь выбивается из идеальной укладки. Красив, чего греха таить, Россия невольно загляделся. Людвиг собирался выходить, но Иван остановил его. — А откуда у тебя ключи? — Ни о чем не волнуйся, это... Наталья передала. Я скоро буду, — он скрылся с лестничной клетки. Россия потерянно глядел ему вслед, пожав плечами. Он закрыл дверь и прошел на кухню, где так и остались лежать тарелки. Было и впрямь как-то хорошо утром, а сейчас все это хорошее ускользает, сыпется, словно песок сквозь пальцы. Иван решил помыть посуду. Да, у него есть дела, но он хочет помыть эти две тарелки. Однако понял, что за неимением средства для мытья посуды он не может это сделать. Но разве остановит его такая проблема? Да ни за что! И вот он стоит на пороге. Проверяет по карманам мелочь, но, не обнаружив ее, сует в карман карту. Со скуки наматывает бежевый шарф и оглядывается, будто пытаясь увидеть в привычных апартаментах что-то новое. Закрывает за собой дверь и выходит на улицу. Подъезд любезно встречает хозяина светло-зелеными стенами и перегоревшей лампочкой. Стоит густой мрак, беззвучно окутывающий всяк сюда входящего. И шутки шутками, а прошлые видения будто материализуются из этих теней. Брагинский решил, что порешает свои психологические проблемы позже, а пока прибавит шаг. Прибавит шаг так, что он станет бегом. А потом как угорелый снесет человека за дверью подъезда. Последний грязно выругался и со странными выражением лица посмотрел на Россию: заметен был яркий спектр эмоций от удивления до превосходства. — Артур? — нервно спросил Иван. — Какими судьбами? Керкленд сконфузился, будто не до конца придумав ложь. Но после он огорченно вздохнул. — Знаешь, я хотел поговорить с тобой, — признался он. Россия положил ему руку на плечо, ведя в нужном направлении и внимательно смотря в глаза. — Англия, существуют другие средства связи, ты мог просто мне позвонить, неужели ты думаешь, я тебе не отвечу? — он говорил с какой-то снисходительностью, непонятно чем вызванной. Артур сжимал и кусал губы, силясь что-то выдавить, лишь бы не молчать. — Нет! Это нельзя так... по телефону... Брагинский молчал, позволяя Керкленду продолжить. — Дело в том, что... я бы хотел еще раз обсудить твое состояние. Ты действительно странно вел себя. Но это потому, что я забыл предупредить тебя. Эти таблетки являются также и снотворным, поэтому мне жаль. Я хочу загладить свою вину, — уверенно завершил он. — Все в порядке, Артур. Я учту это впредь, спасибо за помощь, — Иван улыбнулся. — Черт, стой.... Ладно, я скажу не так. Я думаю, эти таблетки не помогут тебе. У меня есть кое-что другое. Я поговорил с моими учеными, — на этом месте Россия прыснул в кулак, — и они считают, что вот это поможет тебе, — он протянул раствор в закрытой пробирке. Приняв бледно-желтую жидкость в руки, он с интересом повертел ее. — И что же это? — Ну, у этого вещества пока нет названия, оно разрабатывалось специально для тебя, — произнес он таким тоном, будто это гарант качества. — Что ж... Артур, я зайду в магазин, подожди рядом. Англия кивнул и сел на ближайшую лавочку, уставившись в пол. Это воплощение сухого сухаря и циничности сейчас грызла совесть. Мало того, что он всучил изначально сомнительную вещь, так сейчас предлагает еще большую пакость. Само собой это не лично его идея. После того, как он оповестил одного из доверенных членов палаты Лордов, об этом сразу узнало все правительство. Более того, они решили, что данное обстоятельство сыграет им на руку, если дорогой Артур кое-что провернет. И сейчас Англия в сумрачном настроении напрягал свои последние нервные клетки. Он ведь все-таки тоже имеет сердце, пусть равнодушное к милосердию, пусть далекое от нежности, но оно есть, и именно оно сейчас останавливало Артура от этой глупой затеи. — Да пусть все катится к дьяволу! — наконец крикнул он, распугав стайку голубей около себя. — Что случилось? — плюхнулся рядом Россия со средством для мытья посуды в руках. — Натурально ничего! — еще более воодушевленно крикнул Керкленд. — Тогда, может, чаю? — Я только за! А пока они шли обратно, Артур уже придумывал как бы провернуть небольшую операцию по устранению кое-чего. — Скажи, Иван, как ты себя чувствуешь сегодня? — попытался начать он диалог. — Этой ночью мне все еще снились кошмары, но знаешь, наутро я чувствовал себя замечательно, — поделился Россия, это явление действительно было для него удивительным. — О, тогда тебе, пожалуй, больше не нужно лекарство. Давай я выкину? — пытался он говорить непринужденно. — Нет-нет, не стоит. Мне правда оно нужно. Ночью... мне было... нехорошо, — России не удалось скрыть дрожь в голосе. Артура опять кольнула совесть, проснувшись из столетнего транса. — Опиши симптомы, пожалуйста. Россия покосился на него, но ответил: — Агрессивность, страх, холодный пот, рвота, головная боль, паралич и по мелочи. Англия опешил. — Как это? От одних только кошмаров?! Да такой набор "сюрпризов" скорее всего были тобой получены не из-за кошмаров. Скорее всего, они уже стали просто следствием. — Но сейчас я чувствую себя превосходно, мне всего лишь нужно не спать... Артур, это на самом деле главная проблема для меня, я не хочу ничего видеть, когда сплю. — Тогда... я должен сказать, что это лекарство от другого. Понимаешь, оно может иметь также и побочные эффекты. Тебе следует... отдать его мне, чтобы я мог кое-что сделать. "Дать этим идиотам в парламенте по голове, например" — подумал он про себя. — Артур, я ценю твою заботу, но мне не помогают никакие препараты, я хочу попробовать это... прошу, — он посмотрел на Керкленда жалобными глазками. Тот кивнул, отведя взгляд. Придется ему искать другой метод. Иван распахнул перед ним входную дверь и пустил в квартиру. Артур не стал особо разглядывать что-либо, он был погружен в собственные мысли. — Ого, да тут будто ураган прошел, не иначе! — воскликнул он в глубочайшем изумлении, но, поняв, что звучало это крайне ему не свойственно, исправился: — прошу прощения за бестактность, — пробубнил он смущенно. Россия на это усмехнулся, но ничего говорить не стал. — Ты садись пока, а я чай сделаю, — Иван повешал пальто и скрылся на кухне. Если у кого-то есть предрассудки по поводу Артура, то стоит отметить, что этот чопорный англичанин давно привык к пакетированному чаю в гостях, причем даже сам использует его, так как времени много уходит, а время нынче дорого стоит. Однако он был приятно удивлен, когда на подносе стояли аккуратные чашки, распространяющие очаровательный запах всюду. Простые, не особо сладкие печенья, тарелочка с сахаром, миниатюрные чайные ложечки и кусочки лимона. — Я добавил тебе молока, тебе ведь так больше нравится? — спросил спокойным тоном Иван. — Да, весьма благодарен. Они молча наслаждались чаем, погруженные в свои мысли. Каждый раз, когда они так собирались, все будто повторялось по старой схеме: оба молчат, и тишина эта их совсем не заботит, им, видимо, так комфортно. На самом же деле каждый норовит нарушить безмолвие, и каждый в итоге не решается. Однако... — Альфред спрашивал, как ты себя чувствуешь, что ему передать? — сухо спросил Керкленд. — Передай, что не дождется, — Брагинский снова устремил взор в чашку. — Но он ведь действительно переживает за тебя, — раздраженно закатил глаза Англия. — Я предпочитаю думать в его ключе несколько иначе, в конце концов это не должно его беспокоить, — еще глоток. — Последнее время нам стало глубоко плевать друг на друга, я имею в виду все страны. Удивительно, что вы все еще носите эти маски доброжелательности и... Тут Россия понял, что брякнул лишнего. — В общем, передай ему, что я в порядке, раз он интересуется. Брагинский еще подумал. — А еще, спасибо ему за помощь в конференц-зале. Мне тогда она была необходима... Артур печально улыбнулся, скрывая губы за чашкой и прикрывая глаза. — Хорошо, я скажу ему это. И снова молчание. Иван, конечно, — гостеприимный хозяин, но долго находиться в компании с Англией даже ему не под силу. — Прошу прощения, но у меня есть работа, ты не против, если я сяду в кабинете? Ты можешь расположиться здесь, — предложил Россия. — О, ну разумеется, не буду мешать тебе, — он медленными шагами подходил к пальто России. — Я пока разведу тебе лекарство в нужных пропорциях. Он достал пробирку. — Артур, правда не... Звук разбитого стекла. — Ох, Иван, мне так жаль, — раскаивающимся тоном говорил Керкленд. — Недавно я тоже чуть приболел, вот из рук и выскользнула. Но я принесу тебе новую, а пока приношу мои извинения. Иван дернул его за руку, уводя подальше от стекла. — Неважно, забыли. Будь аккуратнее, ты мог пораниться! — он усадил его на диван, осматривая ноги. — В общем, я уберу, — вздох. — Я тогда поеду в аэропорт, чтобы быстрее сделали новое, — пытался смыться Артур, потому как дело было в шляпе. — Да, конечно, будь осторожен, — кивнул Иван. Керкленд с подозрительной быстротой убежал в коридор, по неосторожности снеся какую-то обувь. Оделся и выбежал, не попрощавшись. — Даже ушел по-английски, — усмехнулся Брагинский. Он закрыл дверь и посмотрел на осколки, валяющиеся на полу. Пораскинув мозгами, он вдруг вспомнил, что совка дома не водится уже как несколько лет. Он думал над альтернативой и в конце концов нашел листок бумаги в кабинете. Там были написаны какие-то отчеты по бюджету за пятнадцатый год какого-то округа. В общем, бумажка была крайне, на данный момент, бесполезной. Вот ее пускай и постигнет участь совка. Веник, к счастью, нашелся. И в тот момент, когда Иван пошел разбираться с этим беспорядком, положив принадлежности на тумбу, ему пришла мысль протереть лужу вокруг. Но, потянувшись за тряпкой он споткнулся о раскиданную Англией обувь и уже летел вниз, как... ...поставил руки на осколки, уберегая лицо. Он ощутил невыносимую боль, чувствовал как особенно большие куски стекла проникали вглубь. Мелкие же кусочки не оставляли от рук и живого места. Из легких будто ушел весь воздух, а в глазах появилось ярко выраженное страдание. Тысячи и тысячи игл будто проткнули чуть грубую кожу. От болевого шока Россия даже не догадался убрать руки с пола, он все так же опирался на них. Он широко распахнул глаза и рот, силясь закричать, но вылетали только едва слышимые, дрожащие звуки. Он поднялся на трясущихся ногах, посмотрел на окрашенное в красный лекарство, а раны вдруг начали зудеть, причем слишком сильно, будто опустили в соляной концентрированный раствор. Из глаз хлынули слезы, было больно, очень больно. Боль ощущалась словно по всему телу. В ней можно было раствориться, каждое движение руки отдавалось волной адских мук. Иван взвыл, сползая по стене. Щеки снова и снова окатывались слезами, которые приносили совсем слабое облегчение, были почти обезболивающим, к сожалению, плоходействующим. Руками было невозможно что-то сделать. Брагинский в отчаянии бил противоположную стену ногой, чтобы соседи могли услышать. Ему было так больно, что он забыл: за стенкой находится кладовка... — Ну, что он сказал? — любопытствовал Альфред. — Сказал, что ты олух. А еще, что он в полном здравии, — съязвил Артур. — Чувство юмора у тебя хреновое, ты знал? — скучающе спросил он, но мысленно был рад, что Иван хорошо себя чувствует. Англия держал телефон плечом, рассчитываясь за чай в кафе. — Все-таки знаешь, ты идиот. Ты мог приехать сам и улучшить шаткие отношения. Заметь, — жевал булку Артур, — мне это даже не выгодно совсем, а я пекусь о тебе. — Какой молодец, — Америка закатил глаза. — Что бы я делал без тебя, а, Артур? — Самому интересно. Позвоню позже, а сейчас я занят, пока, — кинул трубку. Америка что-то буркнул себе под нос, сев на диван. Везде равнодушие к его беде! Как пить дать об Иване заботится хотя бы его правительство, да и народ хорошо относится. Всяко лучше, чем во многих других странах, в том числе и в его. Россия ведь такой чуткий, любое обидное слово помнит долго, но Америка не может просто по-человечески поговорить с ним. Во-первых, они не люди, во-вторых мировые отношения. Люди дуреют со своим желанием быть богаче и портят массам жизнь. Несомненно, Джонс скорее саморучно выроет себе могилу, чем примет коммунизм, но порой он просто устает от такой безысходности. Тонны фастфуда и комиксов заглушают его грусть по этому поводу, но так долго продолжаться не может. Он взял в руки черный галстук. Этот галстук он хранит как реликвию. Роскошная ткань, ручная профессиональная работа, да и в целом дорогая штука для тех годов. Альфред помнит этот день отчетливо: 8 мая, вся Европа и Америка уже в курсе о победе союзных сил, но русские молчат, однако к нему пришел подарок от советского руководства; Альфред долго возмущался, что Иван не приехал сам, что последнему вообще все равно на союзников, и что этим коммунистам стоит поучиться манерам; галстук он швырнул на пол, потоптавшись на нем, лишь затем увидел вылетевшую записку: "Дорогой Альфред, поздравляю тебя и весь американский народ с победой над нацизмом. Мне хочется многое сказать, ведь эти четыре года были для меня очень тяжелыми. Я бы поблагодарил тебя за ленд-лиз, если бы большая его часть не уходила Англии, а отдавать долги не пришлось мне. Все-таки ты оказывал мне моральную поддержку, за это я благодарен. Лично приехать не получилось, потому что плохое самочувствие. Сталин просил передать, что ты приглашен на ужин в Кремле в честь победы. Иван. " И впрямь, почерк был не его. Альфред еще попыхтел, но на том самом ужине он увидел, что Иван был бледнее смерти. Галстук он с тех пор хранит. Альфред никогда не надевал этот галстук, он только носил его дома, расхаживая среди комнат. Часто целовал, искренне веря, что Иван касался этой вещи. Ткань была такой мягкой, будто волосы России, а Америка знал какие наощупь эти волосы. Словно щека новорожденного, словно первый поцелуй, словно нежное материнское касание. Не хватит в мире слов описать это, не хватит сравнений... Альфред снова коснулся губами галстука, прикрыв глаза. Не стоит забывать еще кое о ком. Гилберт после инцидента с Иваном начал прочесывать все источники информации, откуда можно было узнать что-то подобное. Возможно, Россия когда-нибудь простит ему такое, что маловероятно, но это ведь были еще цветочки. Были случаи куда ужаснее и лучше об этом никому не знать... Каждый раз, видя свое имя в исторических документах и мемуарах, его сердце будто замирало на миг, но затем шла чужая фамилия, и экс-Пруссия мог выдохнуть все напряжение. В интернете нет его фотографий тех лет, хотя он провел всю оставшуюся ночь и день за поисками, плевав на ребро. Оставался еще вариант — засекреченные архивы. Но как туда добраться? А что, если их рассекретят? Или Иван уже и так знает? Гилберт устало откинулся на спинку стула. Он понял, что не может открыть глаза, чтобы продолжить поиски. Он уснул, беспокойно двигаясь, когда ребро начинало сильно покалывать.